Тот осенний воздух, густой и прохладный, словно бы вобрал в себя всю горечь случившегося. Он висел в горнице, неподвижный и тяжёлый, а пламя в печке отбрасывало на стены тревожные, пляшущие тени. Молодая девушка, казавшаяся совсем хрупкой в отсветах огня, стояла, опустив голову, и бессознательно перебирала кончик своей длинной, густой косы. Её пальцы дрожали, и она вся напряглась, чувствуя на себе взгляды родителей.
— Вы и месяца не прожили, а уже такой разлад. Какая кошка меж вами пробежала? — голос матери, Марины, звучал не столько с упрёком, сколько с глубокой, щемящей тревогой. Она смотрела на дочь, на её внезапное возвращение под отчий кров, и сердце её сжималось от дурного предчувствия.
Девушка, Варя, лишь молча качала головой, не в силах вымолвить и слова. Слёзы, горькие и обжигающие, подступали к горлу, но она сжимала кулаки, приказывая себе держаться. Она не позволит себе расплакаться, не покажет, как глубоко ранит её эта несправедливость.
— Ну чего молчишь? Тебя спрашивают. — К разговору подключился отец, Тихон. Он сидел за столом, сложив свои натруженные, иссечённые морщинами руки перед собой. Его волосы, когда-то густые и тёмные, теперь были щедро усеяны серебром, а в глазах читалась усталость от жизни и немой вопрос к дочери. Эти руки, знавшие и топор, и лемех плуга, казались сейчас удивительно беспомощными.
Варя сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать прочь ком, застрявший в горле. Ей казалось, что весь мир вдруг обрушился на её хрупкие плечи, и не было сил его удержать.
— Не захотел со мной жить Лука, сказал домой возвращаться, — наконец выдохнула она, и слова прозвучали тихо, словно опавшие листья.
— Как это так? — Тихон отодвинулся от стола, его лицо выражало полное недоумение. — Вы расписались месяц назад, родню собирали, он сватать приходил, всё по чести. Так чего же меж вами не заладилось, что ты домой прибежала? Смотри, Варька, если с твоей стороны выходка какая, то я не поддерживаю. Собирай узел и иди к мужу, там теперь твой дом.
— Погоди, отец, разобраться надо, — Марина, почувствовав, как накаляется обстановка, мягко, но настойчиво остановила мужа. — Не видишь, дочка сама не своя, пусть расскажет, как все было. Не гони её с порога, дай опомниться.
— Я сначала с мамой хочу поговорить, — прошептала Варя, всё так же не поднимая глаз.
— Ну, с мамой, так с мамой, разбирайтесь тут сами. Говорил я сразу, что сомневаюсь, так не послушали. Уж больно быстро жениться договорились. — Тихон с раздражением сорвался с места, натянул поношенный ватник и, хлопнув дверью, вышел во двор, в прохладу осеннего вечера.
Мать с дочерью остались одни. Долгий шёпот заполнил горницу, прерываясь вздохами Марины и тихими, сбивчивыми уверениями Вари. Девушка что-то кляла, в чём-то убеждала, её глаза, полные страдания, искали понимания. Потом Марина, тяжело поднявшись, отправила дочь к старшей сестре, которая жила неподалёку своей семьёй, а сама, собравшись с духом, вышла к мужу.
Тихон с силой рубил во дворе полено, и каждый удар топора отзывался в тишине звонким эхом.
— Слышь, Тихон, зять-то наш чего удумал, говорит, Варя у нас «порченая», не захотел с ней жить.
— Как это? — Топор замер в воздухе. — Как это «порченая»? Это когда она успела? Кроме Луки и не знала других, послушная у нас дочка. Или мы проморгали?
— Э-ээх, ты, отец называешься, сразу ему поверил. А я вот дочке верю, клянется она, что до него ни с кем. Да и по ней видно, уж я свою кровинку знаю. В глазах её чистота, а не вина.
— Если неправда, так зачем на Варьку наговаривать? И когда? Через месяц. Раньше не мог сказать, да на ворота указать?
— Вот то-то и оно, что молчал зятек сколь времени, а тут, считай что, выгнал её. Чего ему в голову взбрело? Какая муха укусила?
— Нет, я так не оставлю, — Тихон с такой силой вонзил топор в колоду, что та с треском раскололась. — Надо к сватам идти, да спросить, зачем девку позорят. Не хотели брать, так и не надо было.
— Тихон, опомнись, остудись чуток, на горячую голову не получится поговорить. Слова нужны взвешенные, а не кулаки.
Семья Луки жила через две улицы, в небольшом, почти игрушечном домике, доставшемся ему от бабки. Именно там, за низким заборчиком, и началась их короткая совместная жизнь, так внезапно оборвавшаяся.
Марина с Тихоном навестили зятя на следующий день, застав его за уборкой снега. Высокий, крепко сбитый парень смущённо отвёл взгляд, увидев их.
— Здорово живешь, зять, — Тихон подошёл вплотную, его голос был тих, но в нём слышалась сталь. — Ну, докладывай, что за нужда дочку со двора гнать было?
— И вам здорово жить, — Лука выпрямился, опираясь на метлу. — Я не гнал, я только предложил разойтись.
— Ты умом не тронулся случаем? Вас для чего в сельсовете расписали? Девка дома воет, люди что скажут. Ты на неё пальцем покажешь, а она с чистой душой жила.
Лука переступил с ноги на ногу, снежинки садились ему на ресницы и тёмные волосы. — В общем, я ей все сказал… разводимся и всё.
— Так ты причину скажи, — вступила Марина, её глаза умоляли сказать правду, а не ту горькую ложь, что уже поползла по селу. — В чём дело-то, чем не устроила. Говори прямо.
— Не буду я с ней жить и всё тут. — Он вцепился в черенок метлы так, что костяшки пальцев побелели. — Порченая ваша Варя.
Тихон непроизвольно дёрнулся вперёд, будто от удара током. — Ежели так, чего молчал месяц? Сразу что ли не понял? Зачем тогда под венец вёл, зачем клятву перед людьми давал?
— Понял. Думал, стерпится. Не стерпелось, не люблю её.
— Ах ты, супостат такой, попользовался и взапятки теперь, — Марина затряслась от негодования, её щёки покрылись алыми пятнами. — Как девке в глаза людям смотреть? Брешешь всё, не верю тебе, дочке верю, оговариваешь её.
— Думайте что хотите, а я возвращаю вам вашу дочь. Бить не бил, пальцем не тронул. Так что забирайте в целости и сохранности.
— Ой, мамочки, худо мне, — Марина схватилась за сердце, её голос сорвался на шёпот. — Где это видано, чтобы дитя родное, как ненужный узел, возвращали. Зачем она пошла за тебя, она и не смотрела на тебя, сам прибежал свататься, глаза горели.
— Марина, присядь, присядь, на скамью, — Тихон подхватил жену, его гнев сменился внезапной тревогой за неё. — Мы сейчас к сватам пойдем, родителей его спросим, пусть отчет держат за сына.
— Ну ладно, не так я сказал, — стал оправдываться Лука, видя, что дело принимает серьёзный оборот. — Но всё равно жить не буду.
— Молчи, лучше молчи, а то я за себя не ручаюсь, — Тихон, поддерживая жену, повёл её к калитке, но навстречу им, словно из-под земли, выросла Ксения, мать Луки.
— А вот и сватья, — с горькой иронией произнесла Марина. — Может, ты знаешь, зачем твой Степан дочку нашу позорит. Сначала взял в жены, а теперь на дверь указал. Да как же так можно? Разве вещь она какая?
— Ой, да я и сама не знаю, дознавались с отцом, молчал он, а потом признался, что Варя-то у вас уже другие подушки знала, видно был кто-то. А мой что? Мой честно сказал: не смог простить и жить не смог.
— Ты, сватья, думай, что говоришь, — закричал Тихон, и его голос прорвал тишину улицы. — Не было такого, никого у нее до твоего сына не было. Честную дочку отдали, а он её в грязи вывалял. За что? Не хочет жить, так бы и сказал, а оговаривать не сметь.
Ксения, в туго повязанном платке, сощурила глаза и спросила с вызовом: — Откуда ты знаешь? Я вот сыну своему верю.
— Тьфу на тебя! – Тихон в отчаянии плюнул сквозь зубы. – Оставайтесь, треклятые, а мы как-нибудь переживем, вытерпим все пересуды. Пошли, Марина, нечего нам тут делать, пустомеля этот Лука, говорил я тогда, что сомневаюсь.
— Вещи-то дочкины дай собрать, да увезти.
— Да забирайте, увозите, — охотно согласился Лука, обрадовавшись, что тесть с тёщей отступают.
— Дай мне два дня, приду в себя, на коне приеду, вывезу, — пообещал Тихон, уже отворачиваясь.
Они шли по улице, утопая в первом снегу, и не замечали ни встречных, ни белизны вокруг. — Ладно бы никто не узнал, так ведь люди будут спрашивать, а Ксения будет нашептывать, сына оправдывать. И за что нам такое наказание? Сидела, сидела дома, а тут, откуда не возьмись, Лука налетел, как вихрь. Два раза на крылечке постояли, и в сельсовет потянул, Варя и одуматься не успела. А я обрадовалась: берут, так надо идти.
Перевозили Варины пожилые всей семьёй. Подвода, запряжённая крепким мерином, грустно поскрипывала полозьями. Луки дома не было, он предусмотрительно исчез. За процессом с холодным любопытством наблюдала Ксения, стоя на своём крыльце. Уже готовы были тронуться в путь, как из-за угла появился отец Луки. Он кивком попытался поздороваться, но Тихон лишь метнул в его сторону уничтожающий взгляд и щёлкнул вожжой.
Дорога домой была безмолвной. Так же молча внесли в родной дом Варины сундуки и узелки. Марина развернула перину, которую сама собирала для младшенькой, уложила подушки, расшитые её руками. Она вспомнила, как готовила приданое, ещё не зная, за кого пойдет её девочка; и тихо всплакнула от навалившейся несправедливости.
Вскоре примчалась Кира, старшая дочь. Не снимая пальто, она подошла к сестре и крепко, по-сестрински, обняла её. И тут девятнадцатилетняя девушка, всё это время не проронившая ни единой слезинки, даже в подушку по ночам, уткнулась в плечо сестре и разрыдалась — тихо, беззвучно, отчаянно.
— Пойдем, расскажешь мне. Всё, всё расскажешь, легче будет, — предложила Кира и увела сестру в горницу, подальше от родительских глаз.
Только в разговоре с сестрой младшая стала понимать, что слепота её была добровольной. Она не замечала нарастающей отчуждённости Луки, а его хмурый вид ставила себе в вину. Приученная матерью, она следила за безупречным порядком в доме, готовила его любимые блюда, заглядывала в глаза, словно говоря: «Смотри, для тебя стараюсь».
Вошла Марина, присела на краешек лавки. — Я вот что думаю: одна ли Варя ушла. А вдруг дитё будет? И что тогда делать станем?
— А что делать? — Кира нахмурила свои чёрные, соболиные брови. — На аркане Луку приведем, от родного дитя не открестится. Закон на нашей стороне.
Взгляд Вари просветлел, предположение матери поманило крохотной, дрожащей надеждой. Видно, не остыли ещё чувства, и она до сих пор берегла в сердце образ мужа. — Не знаю, — искренне призналась она. — Было бы хорошо, если бы маленький появился.
— Дуреха ты моя, дуреха, — с горькой нежностью сказала Марина. — Ладно, поживем, подождем, там видно будет.
— Ты вот что, приходи к нам почаще, с ребятишками посидишь какой раз, тебе надо из сердца выкинуть этого неблагодарного, — сказала Кира.
— А может, уехать куда, — осторожно предложила Марина. — В Сосновке родня живёт, так может, туда ей переехать.
— Ага, мама, скажешь тоже, у родни прятаться. Чего она там делать будет в этой глухой Сосновке? Бегать от собственной тени?
Все трое снова замолчали, каждый думал свою думу о будущем. В сенях послышался скрип двери, тяжёлые шаги, а потом и низкий гул мужских голосов: Тихон привёл кого-то. По раскатистому тембру поняли, что это тётя Полина, двоюродная сестра отца, женщина с характером. Она сама, без приглашения, вошла в горницу, её статная, полная фигура заполнила собой пространство.
— По ком плачем? — Увидев угрюмые лица женщин, спросила она. — Чего потеряли? Сидите, как воробьи нахохлившиеся. — Её громкий, как набат, голос был слышен, наверное, на всю улицу.
— А ты, Полина, разве не знаешь, какая у нас беда, — начал было Тихон.
— Слышала я. И что теперь, садиться рядом и плакать? — А ну, девки, встречайте гостью как положено, за стол хоть позовите. — Она была старше не только Вари с Кирой, но и Марины, и частенько бесцеремонно называла их «девками» — по-свойски, без всякой усмешки, но с непререкаемым авторитетом.
Наконец все вышли из горницы, накрыли стол незатейливой снедью и долго сидели, обсуждая случившееся.
— Ой, девчата, у меня уже уши устали слушать, хватит, я ведь о деле пришла говорить. В сельсовете хочешь работать под моим началом?
— Я? — Варя растерянно посмотрела на громкоголосую родственницу.
— Ну а кто? К тебе обращаюсь. Бухгалтер мне нужен, а то счетовод дядя Миша совсем уже с печи слазить не хочет, просит каждый день: «отпусти, Полина, цифры в глазах пляшут».
— Так я не умею.
— И, правда, Полина, откуда ей уметь, у нее же одна школа, — напомнила Марина. — Просилась в город учиться, так мы отговорили, боялись этого города. А теперь хоть на улицу не выходи, все норовят узнать, чего это дочка так быстро от мужа убежала. Лучше бы она тогда в город уехала. А может и сейчас не поздно, отправим на фабрику работать, там после школы берут.
— Спрятать что ли хотите девку?! — Полина строго посмотрела на Марину. — Значит, Варька виновата, раз убежать надумала.
— Да ты что, — Марина махнула рукой. — Нет на ней вины, не думай даже.
— Так это вы так думаете, раз решили с глаз долой отправить. Уехать проще, а вот тут пересидеть, пережить, будь оно неладно это замужество, — тут силушки вот какие нужны, — она сжала руку в могучий кулак. — Если не виновата, пусть смотрит людям в глаза и улыбается. А спросит кто, отвечает, что это Лука самодур, и она с ним жить не захотела. А остальные сплетни мимо ушей пропускать.
— Правильно, тётя Поля, и я так думаю, — поддержала Кира.
— Ну а как она работать будет здесь, если не обучена счетоводному делу, — Марина ухватилась за предложение Полины.
— Согласится, направление дадим на курсы. И в город ехать не надо, у нас в райцентре теперь обучают. Курсы ускоренные. Хочет, так пусть на молоковозе ездит, с шофером договорюсь. А хочет – так общежитие там временное дают.
— А если не получится у меня?
— Слушай, трусиха, на курсах учиться не страшнее, чем замуж выходить. Думай, скорей, а то другую найду.
Варя встала из-за стола, выпрямила плечи, и её голос, ещё недавно дрожащий от слёз, прозвучал твёрдо и ясно: — Я согласна! Когда ехать?
— Вот это дело! Через неделю ехать.
Дни, наполненные новыми заботами, потянулись гораздо быстрее. В доме снова появилось оживление, какое-то ободрение: дочка учится. Она возвращалась с курсов уставшая, но одухотворённая, дома до поздней ночи корпела над учебниками, а по утрам снова спешила в райцентр. Вечерами, ложась спать, она всё ещё думала про Луку, и в сердце её теплилась наивная надежда, что вот он придёт, встретит её где-нибудь и скажет: «Всё неправда, возвращайся». И будут они жить долго-долго… С этими мыслями она и засыпала.
К весне Варя уже устроилась работать в сельсовет, сидела в небольшом кабинете, уткнувшись в бумаги, иной раз и головы не поднимая. Лука так и не пришёл и не повстречался ей — видно, другими тропинками ходил, обходя её стороной.
В один из таких вечеров Кира пришла к родителям и, затащив сестру в горницу, горячо зашептала: — Ты только не реви, всё равно уже разведены, жалеть не о чем.
— Чего случилось?
— Говорят, Лука жениться собрался.
— Как это? На ком?
— На Лизке Семёновой. Помнишь, скромная такая, ходит, словно пава.
Лизу Варя хорошо помнила, всегда считала её самой красивой и статной на всём селе.
— Значит, он её выбрал? — Губы Вари задрожали. Вроде только успокоилась, как новость вдруг оглушила её, как удар обухом.
— Только не плачь, утекла та вода, не вернешь. Он не стоил твоих слёз.
— Чего шепчетесь, говори, чтобы и мы слышали, — Тихон позвал сестер к столу. Вместе с Мариной они вскоре узнали о новой женитьбе бывшего зятя.
— Никогда не думал, что они так обойдутся с нами, — охала Марина. — Да я теперь в глаза Ксении плюну, а потом десятой дорогой стану обходить, знать их не желаю. Дочку со двора, и следом другую ведет.
— А я вот сейчас пойду и выскажу им за сынка, — Тихон стал торопливо натягивать сапоги, его лицо побагровело.
Женщины кинулись к нему: — Брось, не ходи, а то дров наломаешь, так и до милиции недалеко. Напишут заявление, ещё больше опозорят.
Тихон наконец натянул сапог. — Варька, ты чего молчишь? Пошли со мной, в глаза хоть ему плюнешь.
— Папа, успокойся, — Кира повисла на руке у отца. — Я бы и сама пошла, да ни к чему уже. У девчонки только всё наладилось: успокоилась, работает, тётя Поля её хвалит. А если пойдем, так снова душу разбередим, да и людям будет о чём посплетничать.
— И, правда, Тихон, сядь, остынь, — Марина держала мужа за плечи. — Люди и так разберутся, кто прав, кто виноват. Мне уже сколь раз говорили, что не верят Луке, а нас поддерживают. Пусть женится, может, уедут куда, чтобы глаза не мозолили.
Но Лука с новой женой никуда не уехали, так и остались жить в родном селе. Варя вскоре успокоилась, смирилась, старалась не думать о нём, хоть в глубине души и оставалась ноющая боль.
Летом в конторе было хорошо, в открытые окна доносился медовый запах травы и цветущей липы, в ветвях берёз без умолку пели птицы. И она привыкла к этому чириканью — однообразному, успокаивающему. А ещё она снова стала ходить в клуб: каждую неделю привозили новое кино. Однажды, перед самым сеансом, к ней подошёл местный весельчак Петька и игриво взял её под локоток: — Ну что, провожу потом? — Варя осторожно, но твёрдо отстранилась. — Зачем? Дорогу знаю.
— Ну как зачем? Может, я женюсь. — Он с усмешкой посмотрел на неё.
— Была я уже замужем, так что не надо.
— Ну вот, была, значит, всё знаешь. Пошли, Варёк, прогуляемся, ночь-то какая.
Девушка осадила его таким холодным, отталкивающим взглядом, что он поспешил ретироваться, пробормотав что-то невнятное. Варя вспомнила этот случай и мысленно похвалила себя, что сразу раскусила его легкомысленные намерения.
Однажды в обеденный перерыв контора опустела, и только Варя замешкалась, доделывая отчёт. Послышались неуверенные шаги на крыльце, деревянные половицы коридора жалобно заскрипели. Шаги были осторожные, как будто кто-то первый раз вошёл в это здание. Варя вышла посмотреть: в полумраке коридора стоял молодой мужчина с дорожным чемоданом, в запылённых ботинках. Он смущённо поправил очки, увидев девушку.
— Здравствуйте! А где все?
— Здравствуйте! А вам кого надо? Обед сейчас. Подождите часок.
— Так мне к председателю, — он подошёл ближе, и Варя разглядела умные, немного усталые глаза за стёклами очков. — У меня вот направление. Да он знает, наверняка, сообщили уже.
— Так вы наш новый агроном? — догадалась она.
— Так точно! Агроном. — Он поставил чемодан, и на его лице появилась открытая, добрая улыбка. — Викторов Сергей Николаевич, — бодро представился он.
— Варя Тихоновна — бухгалтер. Ну, пока только помощница, — смущённо добавила она, чувствуя, как почему-то учащённо забилось сердце.
— А в каком кабинете председатель? Да и чемодан не знаю, где оставить.
— А вы у нас в кабинете оставляйте, тут до самого вечера открыто.
Он оставил чемодан, а запылившийся в дороге плащ так и держал в руках. — Вот я не сообразил: вытряхнуть же надо, — пошёл на крыльцо. Варя достала чистое полотенце и показала на летний рукомойник. — Вон там умыться можно.
— Спасибо, это как раз и надо. — Он остановился, посмотрел на девушку: — Вы уж, Варя Тихоновна, меня извините, вам обедать надо, а я отвлекаю.
— Ничего, я всё равно задержалась.
«Надо же, в очках, такой молодой и в очках», — думала она, возвращаясь в кабинет. На селе в очках мало кто ходил, только те, кто постарше, поэтому непривычно ей было видеть на лице молодого мужчины очки в тёмной оправе.
— А вы к нам из самого города?
— Конечно. По распределению.
Варя подумала, что мужчина, наверняка, голоден. — А может, вам тоже пообедать пока? Правда, кормят сейчас на полевом стане, отсюда далековато будет.
— Да ладно, обойдусь.
— Не надо обходиться, пойдемте, я вас чаем напою, у меня с собой пироги есть, вчера с мамой пекли. А ещё сало есть. — Вы сало едите?
— А почему нет?! У меня вообще-то дед в деревне жил, так что я всегда приезжал. И сало очень даже уважаю.
Варя расстелила на столе чистое полотенце, выложила на него нехитрый деревенский обед. Сергей посмотрел на еду: — Нет, это неправильно, вы себе принесли, так что не обязаны меня кормить.
— Ешьте, — Варя пододвинула нарезанное сало и пышные пироги. — Меня за это председатель только похвалит, — придумала она, что сказать.
— Ну ладно, у меня тут матушка на дорогу положила, — он достал сверток с едой, к которой так и не притронулся в дороге, смущаясь, взял кружку с душистым чаем.
Председатель и в самом деле похвалил Варю, что приветила молодого специалиста. Устроили Сергея Николаевича на квартиру к пожилой одинокой бабушке Аграфене. Новый агроном оказался толковым и быстро прижился в конторе. Председатель гордился, что теперь у него специалист с дипломом. А если опыта мало, так на то есть бывший агроном, ушедший на пенсию, но готовый помочь и подсказать.
Каждое утро Сергей Николаевич, прежде всего, спешил поздороваться с Варей. — А сало, Варя, было отменное, никогда такого не ел.
— Я бы ещё принесла, да теперь до глубокой осени ждать надо. То были остатки, что сохранить получилось.
— Да я не к тому, я просто заметил, какое вкусное. — Он подошёл, достал из внутреннего кармана пиджака плитку шоколада и оставил на её столе.
— Ой, это зачем?
— Берите, Варя, это вам! — И сам смутился и быстро вышел из кабинета.
Варя и Сергей переглядывались всё лето, обменивались ничего не значащими фразами и ни разу не встретились в каком-то другом месте, кроме конторы. Уже и дома знали про молодого агронома, заметили перемену в дочери: уходила с радостью, приходила с задумчивой улыбкой. И только в конце августа тень тревоги появилась на её лице: Сергей ждал в гости мать.
— Варя, матушка моя приезжает, посмотреть, как я обустроился. Вот. — Он потирал руки, возможно от волнения. — Не посчитай за дерзость, но раз уж мы с тобой друзья, приходи и ты посидеть с нами.
— Я? А понравится ли это вашей маме? И что я скажу?
— Понравится, я уже давно написал, как ты меня встретила, как мы сдружились, какие здесь люди хорошие… Приходи, Варя, маме приятно будет. Да и мне тоже, — добавил он тихо, почти шёпотом.
Вечером Варя поделилась новостью с матерью. Тихон, взяв свежую газету, делал вид, что читает, а сам краем уха ловил каждое слово. — Вот что, чего тут думать, не один же он будет, мать все же приезжает, пусть сходит Варька. Только такое у меня условие: его зови к нам. Вот как сходишь в гости, так и зови. И поглядим, чего скажет.
Напрасно Варя боялась. Вера Петровна оказалась женщиной приветливой, общительной, и появление Вари её только искренне обрадовало. Уехала она через неделю, и Сергей вскоре, как и договаривались, пришёл в дом Вари.
Они потом встречались до самой зимы, а когда он сделал предложение, девушка не решалась дать согласие, боясь снова ошибиться. В конторе на них поглядывали одобрительно, строя догадки насчёт будущей свадьбы.
Снег в тот день шёл большими, пушистыми хлопьями, застилая землю белым, искристым покрывалом. В доме было тепло и уютно, натопленная печка весело потрескивала, на столах стояли миски с душистыми пирогами. А за окном, у ворот, уже собирались гости, встречая молодых.
— Жених в очках, умный значится, — уважительно сказала какая-то тётка. Старшая сестра Кира тихо засмеялась: — Да Сергей Николаевич и без очков умный, — она поправила свой нарядный платок и с гордостью посмотрела на сестру, такую счастливую и сияющую.
Через год молодой семье выделили новый, только что построенный дом, как раз для молодых специалистов. А спустя пять лет у Викторовых подрастало уже двое озорных ребятишек. Сергея Николаевича за его знания и невероятное трудолюбие знали и уважали уже во всём районе, и вскоре ему предложили переехать в райцентр, на повышение. Варя с Сергеем, посоветовавшись, согласились. Больше всех сожалел председатель, ломая голову, где взять такого же хорошего агронома.
Лука с Лизой поначалу жили тихо. А потом стали всё чаще спорить и ссориться, говорили, что Лиза даже на время уходила от него — ревновал он её ко всем подряд. И если бы не двое ребятишек, то, может, и ушла бы совсем. Так и ходили они оба угрюмые, неразговорчивые, словно несли на плечах какую-то непосильную ношу.
Родители Вари давно простили обиды бывшим сватам и при встрече здоровались, хотя былого тепла между ними, конечно, не осталось. Ксения, встречая Марину, виновато опускала глаза, иногда робко спрашивая, как там Варя, как живёт. Потом вздыхала и медленно брела к своему дому.
Уже когда выросли дети Вари Тихоновны и Сергея Николаевича, о том случае, когда Лука сказал: «возвращаю вам вашу дочь», на селе уже никто и не вспоминал. Если только две старушки, сидя на завалинке, в разговоре о былом.
Сергей Николаевич так и остался с семьёй в райцентре, хотя его не раз звали и в город. А вот их дети, подросшие сын и дочь, поступив в институт, вряд ли уже вернутся в родные края, будут строить свою жизнь в большом городе.
— Что поделаешь, — с лёгкой грустью признавал право детей на свой путь Сергей. — Вылетели из гнезда, дальше пойдут самостоятельно. На то они и дети, чтобы шагать дальше нас.
— Сережа, ты поешь, да отдохни, а то опять с бумагами сидел до полуночи, а сегодня воскресенье, — ласково сказала Варя, поправляя скатерть на столе.
— Слушаюсь, Варечка, так и сделаю, — с улыбкой ответил он и прилёг на диван, закинув руки за голову. Он почти сразу задремал, а она сидела рядом, глядя в окно, за которым кружился такой же пушистый и неспешный снег, как в день их свадьбы. Он ложился на землю, укутывая всё вокруг в белое, чистое покрывало, смывая старые обиды и боль, даря ощущение нового начала. Она тихо подошла к мужу, увидела, что он уснул с лёгкой улыбкой на лице. Взяла мягкое, шерстяное покрывало и осторожно укрыла его. Довольная, с чувством глубокого, безмятежного покоя, она пошла на кухню, чтобы убрать посуду, и каждый её шаг был наполнен тихой, светлой музыкой её нового, настоящего счастья.
