В прихожей пахло жареным луком и чужой наглостью. Запах лука доносился из кухни, где моя свекровь, Клавдия Тимофеевна, очевидно, готовила свою фирменную “котлеты из хлеба с намёком на мясо”, а наглость висела в воздухе, как плотный туман — липкая, тяжёлая, вязкая — словно её нельзя было развеять, а только пробиваться через неё плечом. Как повезёт.
Я стояла за приоткрытой дверью собственной квартиры, сжала в руке ключи, ощущая себя шпионкой в тылу врага. Хотя, честно говоря, враг был настолько уверен в своей безнаказанности, что даже не удосужился защёлкнуть входную дверь.
«Эдик, только подумай!» – прогремел голос Клавдии Тимофеевны. Он звучал, как работающий цементомешалка: такой же настойчивый, грохочущий и вызывающий мигрень. «Твоя Вика – женщина эффектная, ладно, актриса, Господи прости, но зачем ей такие деньги? Триста тысяч! Это немыслимо! А Леночке надо машину чинить. У неё два ребёнка, она мучается в этих маршрутках как мученица!»
«Мама, но это её премия…» – слабо проблеял мой муж. В этом слове «мама» не было и намёка на хребет. Эдик работал в магазине стройматериалов, таскал мешки с цементом, но дома превращался в медузу.
«Что значит ‘её’? – отрезала свекровь. – Вы семья! Бюджет общий! За что ей такие деньги дали? Улыбнулась два раза в сериале и один раз упала в обморок? Это лёгкие деньги, сынок. Свалившиеся. А лёгкие деньги должны идти на благое дело. На помощь семье!»
Я тихо прикрыла дверь, глубоко вдохнула, изобразила на лице свою лучшую сценическую улыбку—ту, которой обычно встречаю режиссёра после трёх бессонных ночей,—и вошла в “зал”.
«Добрый вечер, семья!» – громко объявила я, сбрасывая обувь. – У нас партийное собрание? Делим шкуру неубитого медведя? Или его уже убили и освежевали?»
На кухне повисла тишина. За столом сидели свекровь, муж Эдик и – сюрприз! – свояченица Леночка. Леночка — удивительное существо: рост метр шестьдесят, весит едва ли пятьдесят кило, но занимает всё пространство и кислород.
«О, Викуся дома!» – фальшиво пропела Леночка, поспешно пряча в щеку кусочек дорогого сыра—того, что я себе купила к вину. – Просто чай пьём. Мама котлет нажарила. Твои любимые, свиные».
«Вижу», – кивнула я, проходя к раковине. – «И слышу тоже. У нас стены тонкие, Клавдия Тимофеевна. Прямо как ваша “тонкая духовная организация”, когда речь заходит о чужих деньгах».
Свекровь залилась лиловым, но боевой позиции не покинула. Поправив огромную брошку на груди, она пошла в атаку.
«А что тут скрывать, Виктория? Мы люди простые, прямые. Эдик сказал, тебе премию дали. За роль в детективе».
«Дали», – спокойно ответила я, наливая себе воды. – «Только не за ту роль, а за главную в драме. И не “дали”, а заработала. Это когда работаешь, Клавдия Тимофеевна, а не сидишь с кроссвордами на лестнице».
«Не учи мать!» – взвизгнула свекровь, хлопнув ладонью по столу. – «Я ветеран труда! Жизнь Эдику посвятила! А ты… ты эгоистка! Леночке машина позарез нужна. Коробка накрылась!»
«И совесть, видимо, тоже – давно и со сверхзвуковой скоростью», – отрезала я, глядя прямо в её бегущие глазки. – «Лена, а где твой муж? Великий предприниматель?»
«У Коли временные трудности!» – вспыхнула Леночка. – «И вообще, мы же семья! У тебя триста тысяч—что, детям жалко? Ты богатая, у тебя даже шуба есть!»
«Эту шубу я брала три года назад в кредит и сама выплатила», – отрезала я.
Эдик попытался вмешаться, заговорил где-то у плинтуса.
«Вик, ну… машина-то нужна. Потом отдадим. Может быть».
«”Может быть”—любимый финансовый план Эдика», – ухмыльнулась я. – «Клавдия Тимофеевна, давайте честно. Вы уже всё поделили: Леночке на ремонт, вам на зубы или в санаторий, Эдику на удочку—чтобы сидел тихо. Я угадала?»
Свекровь раздулась, как жаба перед грозой.
«Виктория, не язви. В семью ты пришла, мы тебя приняли, обогрели…»
«Это вы пришли в мою квартиру», – мягко, но твёрдо поправила я. – «И обогревали вы меня только советами, от которых у меня крапивница».
«Бессовестная!» – прошипела Клавдия Тимофеевна. – «Я Эдику говорила—брал бы Гальку из третьего подъезда! Косая, зато послушная! А эта… выгоревшая в театре актриса! Кто ты, кроме моего золотого сына, нужна?»
Я медленно поставила стакан на стол. Звон стекла прозвучал как гонг. Глаза наполнились слезами—техника Станиславского, мгновенные слёзы. Губы затряслись.
«Вы… правда так думаете?» – прошептала я, опускаясь на стул. – «Что я жадная? Что для семьи… ничего не делаю?»
Родственники переглянулись. Леночка перестала жевать. Эдик оживился, почуяв слабость.
«Ну, Вик, не плачь», – начал он. – «Мама просто…»
«Заткнись, идиот!» – вдруг закричала я так, что Леночка икнула. – «Какая премия?! О чём вообще речь?!»
Я схватилась за голову и начала раскачиваться взад-вперёд.
«Меня уволили!» – трагическим шёпотом выдохнула я. – «Сегодня утром. Режиссёр сказал, что я бездарная. И не только уволили… Я разбила софит. Немецкий, дорогущий. Полмиллиона стоит».
На кухне повисла тишина, натянутая, как струна. Клавдия Тимофеевна побледнела; краснота щёк стекла куда-то в район второго подбородка.
«Как… разбила?» – прохрипела она.
«Вдребезги!» – зарыдала я, пряча лицо в ладонях и украдкой поглядывая сквозь пальцы на их реакцию. – «Счёт прислали. Если не заплачу к понедельнику… подадут в суд. Квартиру опишут! Эдик, родной, у нас есть сбережения? Мама, Клавдия Тимофеевна, у тебя ведь должны быть отложены похоронные? Помогите! Мы же семья, правда? Леночка, продай машину—спаси! А то всех на улицу выкинут, Эдик ведь тут прописан! …”
В прихожей пахло жареным луком и чужой наглостью. Запах лука доносился из кухни, где моя свекровь, Клавдия Тимофеевна, видимо, готовила свои фирменные «котлеты почти полностью из хлеба с намёком на мясо», а наглость висела в воздухе, словно густой туман—липкая, тяжёлая, вязкая—будто её нельзя было развеять, а только оттолкнуть плечом. В зависимости от удачи.
Я стояла за приоткрытой дверью своей собственной квартиры, сжала ключи в руке, чувствуя себя шпионкой на вражеской территории. Хотя враг был так уверен в своей безнаказанности, что даже не потрудился защёлкнуть входную дверь.
— Эдик, подумай только! — прогремел голос Клавдии Тимофеевны. Он звучал, как работающий бетономешалка: такой же настойчивый, гулкий и вызывающий мигрень. — Твоя Вика — яркая женщина, да, актриса, Господи прости, но зачем ей столько денег? Триста тысяч! Невероятно! А Леночка машину чинить надо. У неё двое детей, мается в этих маршрутках, как святая мученица!
— Мама, но это её премия… — слабо проблеял мой муж. В этом одном слове — «мама» — слышалось полное отсутствие хребта. Эдик работал в строительном магазине, таскал мешки с цементом, но дома превращался в медузу.
— Что значит «её»? — тут же зашипела свекровь. — Вы семья! Бюджет общий! За что ей вообще деньги дали? За то что два раза в сериале улыбнулась да один раз в обморок грохнулась? Лёгкие деньги, сынок. Нежданные. А нежданные деньги должны на доброе дело пойти. На помощь семье!
Я тихонько прикрыла дверь, глубоко вдохнула, надела свою лучшую сценическую улыбку — ту, которую обычно оставляю для директора после трёх бессонных ночей — и вошла в «зал».
— Добрый вечер, семья! — громко сказала я, скидывая обувь. — Вижу, у нас тут партсобрание? Делим шкуру неубитого медведя? Или уже убитого и распотрошённого?
На кухне воцарилась тишина. За столом сидела свекровь, муж Эдик и — сюрприз! — золовка Леночка. Леночка была примечательным существом: при росте метр шестьдесят и весе в сорок пять килограммов умудрялась занимать всё пространство и кислород вокруг.
— О, Викуся пришла! — пропела Леночка нарочито сладким голосом, поспешно запихивая за щёку кусочек дорогого сыра — такого, что я сама себе купила к вину. — Мы тут просто чай пьём. Мама котлет нажарила. Твои любимые, свиные.
— Вижу, — кивнула я, подходя к раковине. — И слышу тоже. Стены тут тонкие, Клавдия Тимофеевна. Как и ваша душевная организация, когда речь заходит о чужих деньгах.
Свекровь залилась краской, но боевую стойку не сдала. Поправив на груди массивную брошь, она пошла в наступление.
— А что тут скрывать, Виктория? Мы люди простые, открытые. Эдик сказал, у тебя премия. За роль в детективе.
— Была, — спокойно сказала я, наливая себе стакан воды. — Только не за роль в детективе, а за главную роль в драме. И не «дали», а заработала. Так бывает, когда работаешь, Клавдия Тимофеевна, а не кроссворды решаешь у подъезда.
— Не учи старших! — завизжала свекровь, хлопнув ладонью по столу. — Я ветеран труда! Всю жизнь на Эдика положила! А ты… эгоистка! Леночке машину чинить позарез надо. Коробка сдохла!
— Видимо, и совесть тоже — давно улетела в стратосферу, — парировала я, глядя прямо в сбегающие глаза золовки. — Лена, а где твой муж? Тот самый бизнесмен?
— Коля временно трудности испытывает! — вспыхнула Леночка. — И вообще, мы же семья! У тебя триста тысяч — что, жалко на племянников? Ты же богатая, у тебя даже шуба есть!
— Эту шубу я купила три года назад в кредит, который сама выплачивала, — оборвала я.
Эдик попытался вклиниться, произнося из-под плинтуса:
— Вик, да ну… Машина нужна. Потом отдадим. Может быть.
— «Может быть» — это по-эдикиски, — усмехнулась я. — Клавдия Тимофеевна, давайте скажем честно. Вы уже распределили мои деньги: часть — на ремонт машины Леночки, часть — на ваши новые зубы или санаторий, часть Эдику — на новую удочку, чтобы сидел тихо. Угадала?
Свекровь вздулась, как жаба перед грозой.
— Не язви, Виктория. Ты в нашу семью пришла, мы тебя приняли, согрели…
— Это вы ко мне в квартиру пришли, — мягко, но веско поправила я. — И согрели только советами, от которых у меня сыпь.
— Бессовестная! — прошипела Клавдия Тимофеевна. — Я Эдику говорила — женись на Гале с третьего подъезда! Шо, косая, зато послушная! А ты… актриса бывшая, театрик сгоревший! Кому ты нужна, кроме моего золотого сына?
Я медленно поставила стакан на стол. Звук стекла о дерево прозвучал, как гонг. Глаза наполнились слезами — техника Станиславского в действии, моментальная влага. Губы дрожат.
— Вы… вы правда так считаете? — прошептала я, опускаясь в стул. — Что я жадная? Что… ничего для семьи не делаю?
Родня переглянулась. Леночка перестала жевать. Эдик оживился, почуяв слабину.
— Вик, не плачь, — начал он, — мама просто…
— Заткнись, идиот! — вдруг заорала я так, что Леночка икнула. — Какая премия?! О чём вы вообще?!
Я схватилась за голову и закачалась.
— Меня уволили! — трагическим шёпотом выдавила я. — Сегодня утром. Режиссёр сказал — у меня нет таланта. И не только уволили… Я разбила прожектор. Дорогой, немецкий. Стоит полмиллиона.
На кухне воцарилась тишина, натянутая, как струна. Клавдия Тимофеевна побелела, краска ушла в двойной подбородок.
— Как… разбила? — прохрипела она.
— Вдребезги! — рыдаю, закрыв лицо руками, но подглядывая сквозь пальцы. — Прислали счёт. Если не заплачу до понедельника… суд подадут. Квартиру опишут! Эдик, милый, у нас есть сбережения? Мама, Клавдия Тимофеевна, у вас же деньги на похороны были отложены? Помогите! Мы же семья! Леночка, продай машину, спаси! А то всех нас на улицу выгонят, Эдик тут прописан!
Эффект был великолепный.
Первая очухалась Леночка. Она вскочила, опрокинув стул.
— Ой, детей из садика же забрать надо! Совсем забыла! Коля убьёт! — Она вылетела в прихожую со скоростью таракана, увидевшего свет.
Следом зашевелилась Клавдия Тимофеевна.
— Какие похоронные, Вика? Ты с ума сошла? Я еле-еле на лекарства собираю! Это всё сама виновата! Руки-крюки у тебя! Всегда знала — ты ни на что не годна! Эдик, собирайся!
— Куда, мама? — Эдик хлопал глазами, пытаясь понять, как за три секунды рухнул его мир.
— Домой! Ко мне! — рявкнула мать. — Пока приставы не пришли и двери не опечатали! Как будто я втянусь в твои долги! Разводиться надо, сын — немедленно, пока имущество не арестовали!
— Но мама…
— Никаких «но мама»! Бери куртку!
Они вылетели из квартиры за две минуты. Дверь захлопнулась.
Я встала, вытерла уже сухие глаза, подошла к окну. Смотрела, как Леночка бежит к остановке, а Клавдия Тимофеевна толкает Эдика в спину, яростно его отчитывает.
В тишине квартиры громко тикали часы. Я достала телефон, открыла банковское приложение. Вот он: весь бонус. Триста тысяч рублей. Целы и невредимы.
— Ну, — сказала я своему отражению в тёмном оконном стекле, — спектакль окончен. Зрители ушли из зала, не дождались поклонов.
Я набрала номер слесаря.
«Алло, Сергей? Да, это Виктория. Ты говорил, что можешь срочно поменять замки. Да, прямо сейчас. Я заплачу двойную цену.»
В тот вечер я сидела в кресле и бронировала отпуск. Для себя. Одна. Потому что нервы не восстанавливаются, а мужья, как выяснилось, временные существа—особенно когда на горизонте виднеются долги вместо дохода.
И мораль проста, девочки: прежде чем делиться последней рубашкой с соседом, убедитесь, что у него за спиной нет ножниц, чтобы тут же разрезать её на тряпки для собственных нужд.