«Она съела нашу еду», — сказала жена своему растерянному мужу
«Филипп, скажи мне вот что», — произнесла Анна, стоя перед открытым холодильником, из которого искусственный холод разливался по кухне. С полок глядели пустые промежутки. «У нас холодильник сломался или продукты научились испаряться сами по себе?»
Её муж, увлечённый схемой отопительного агрегата на планшете, поднял голову и тяжело вздохнул. Его выражение сразу стало виноватым, как у школьника, пойманного за курением.
«Аня, ну… ты же знаешь.»
«Твоя сестра опять заходила?» Голос Анны был спокойным, даже мягким, но под этой мягкостью скрывалась усталость металла, готового треснуть. «Вчера я купила полкило пармезана для ризотто. И форель, которую собиралась запечь на ужин. Где она?»
«Лика заскочила ненадолго», — пробормотал Филипп, отложив планшет. «Сказала, что голодна. Честно, я был в душе. Когда вышел, она уже пила чай. Я не мог вытащить еду у неё изо рта.»
«Еду? Филипп, она забрала всю рыбу? Сырую?»
«Ну, она сказала, что приготовит дома… Аня, я всё куплю снова. Сейчас оденусь и пойду в магазин. Куплю сыр, рыбу и всё, чего не хватает.»
Анна закрыла холодильник. Она посмотрела на мужа — большого, надёжного мужчину, который на работе управлял сложными котлами, следил за давлением и температурой пара и отвечал за отопление целого района. Кочегар — серьёзная профессия, требующая точности и дисциплины. Но перед младшей сестрой и матерью он превращался в бесхребетное существо, не способное выдержать никакого давления.
«Дело не в деньгах, Филипп», — тихо сказала Анна. «Ты же понимаешь, да? Дело в уважении. Это наш дом. Наша еда.»
«Понимаю, котёнок. Я с ней поговорю. Снова. Обещаю.»
В его глазах была искренняя надежда, как будто он действительно верил, что Анна поймёт. Анна была скульптором и преподавала лепку из глины. Работа научила её, что глина поддаётся только тёплым рукам, а спешка приводит к трещинам при обжиге. Она привыкла ждать, сглаживать шероховатости, придавать форму бесформенному. Казалось, что и с родственниками мужа нужен такой же подход — мягко, но твёрдо.
«Иди в магазин», — вздохнула она.
Так продолжалось уже два года, с тех пор как Анна и Филипп съехались. Сначала Анжелика, которую в семье звали Лика, вела себя прилично. Приходила в гости, вежливо пила чай и хвалила печенье. Потом, понемногу, границы начали стираться. Сперва она брала яблоки из фруктовницы без спроса. Затем стала открывать холодильник в поисках йогуртов.
Лика была худощавой, жилистой, с острыми локтями и беспокойными глазами, которые всё время бегали по сторонам. Удивительно было, как в ней помещалось столько еды. Но дело было не в аппетите. У Лики были деньги. Она работала администратором, зарабатывала неплохо, а их мама Галина Петровна постоянно подсовывала “бедненькой” какие-то деньги. Это не нужда. Это была какая-то патологическая жадность, смешанная с желанием пометить территорию.
Холодильник брата для неё был просто очередной полкой супермаркета, где всё бесплатно.
Через несколько дней после исчезновения форели Анна пришла домой пораньше. Вечернюю группу по керамике отменили, и она мечтала о тихом вечере с книгой. Но в прихожей стояли незнакомые ботильоны, а из кухни доносился голос свекрови.
«Ой, перестань», — говорила Галина Петровна, и чайная ложка звякнула о фарфор. — «Твоя Анна просто не привыкла к большой семье. Она ведь единственный ребёнок, вот теперь и жадная. Эгоистка.»
Анна замерла, не снимая пальто. Филипп был дома; его низкий голос что-то пробормотал в ответ, но слов она не разобрала.
«Мама, при чём тут эгоизм?» — наконец, голос мужа прозвучал яснее. — «Лика приходит и всё выносит. Это неправильно.»
«Ой, Филипп, не смеши мои тапочки!» — всплеснула руками мать. — «Что выносить? Кусок колбасы? Тебе жалко еды для сестры? Я помню свою свекровь, твою бабушку — царство ей небесное. Вот это монстр! Я боялась лишний раз встать из-за стола. Женщина деревенская, строгая как надзиратель, всё меня поправляла: “Сидишь не так, ешь много”. Тогда я злилась, молодая и глупая была. А теперь понимаю — порядок был. Но я не такая! Я к вам с открытой душой. И Лика тоже. Её тянет к брату. А твоя Анна сразу губы дует.»
Анна зашла на кухню.
«Добрый вечер, Галина Петровна.»
Свекровь вздрогнула, но моментально растянула на лице слащавую улыбку.
«Ой, Анечка! Мы просто пьём чай. Филипп купил пирожные. Присаживайся.»
Галина Петровна была полной, волевой женщиной, которая очень старалась выглядеть “современной и демократичной”. Она считала себя идеальной свекровью только потому, что не жила с молодой парой.
«Я слышала конец вашего разговора», — сказала Анна, повесив пальто на спинку стула и сев напротив. — «Галина Петровна, я не против гостей. Но Лика ведёт себя так, будто наш дом — круглосуточный буфет.»
Свекровь вздохнула.
«Ну вот опять! Анечка, дорогая, нельзя так реагировать на обычные мелочи. Лика — сестра твоего мужа. У них особая связь. Ну поела у вас — и что? Это семья. Это близость. Вот она так проявляет чувства! Если бы сидела тут как гостья, руки сложила на коленях — было бы холодно и официально. А это доверие!»
«Доверие — это когда спрашиваешь прежде, чем взять», — спокойно ответила Анна. — «Когда молча берут продукты, купленные на неделю, — это называется наглостью.»
Галина Петровна прижала губы, её глаза сузились. В этот момент она Анне очень напомнила ту самую «деревенскую бабушку», о которой только что рассказывала, только поверх добавилась городская хитрость. Чтобы скрыть раздражение, свекровь поднялась.
«Ой, у меня от всех этих споров горло пересохло. Вот бы воды…»
Она подошла к холодильнику и без спроса открыла его. Анна молчала, просто наблюдала. Свекровь окинула полки взглядом, фыркнула — видимо, выбор её не впечатлил, особенно потому, что деликатесов не было видно, — и достала бутылку минеральной воды.
«Пустовато у вас тут», — заметила она, наливая воду в стакан. — «Ты держишь Филиппа на диете? Мужчине нужно мясо.»
«Филипп питается отлично», — сказала Анна, чувствуя, как терпение превращается в холодное разочарование. Эти люди её не слышали. Не хотели слышать.
В этот момент хлопнула входная дверь.
«Эй, народ! Пора апгрейдить эту рухлядь!» — раздался из прихожей звонкий, нахальный голос Лики.
Золовка влетела в кухню, пахнущая резким парфюмом. На ней была модная куртка, в ушах огромные кольца. Лицо её сияло самодовольством.
«О, мама тоже тут! Круто! Филя, привет!» Она поцеловала брата в щеку, полностью проигнорировала приветствие Анны и сразу двинулась к холодильнику.
Дверца снова распахнулась. Анна застыла. Филипп напрягся, бросив быстрый взгляд на жену.
Лика, насвистывая что-то, порылась на полке, вытащила упаковку фермерского творога, который Анна специально заказывала для сырников, сдёрнула фольгу, взяла со стола ложку и зачерпнула огромную ложку.
«Ммм, вот это хороший творожок», — пробурчала она с полным ртом. — «Жирненький. Не то, что эта пластмасса из Магнита.»
Анна медленно выдохнула.
«Лика, ты могла бы сначала спросить? Я хотела утром сделать сырники.»
Золовка замерла с ложкой у рта. Глаза её расширились, потом сузились в презрительной ухмылке.
«Чего? Ты сейчас серьёзно? Ты кипятишься из-за творога?…»
— Филипп, скажи мне, пожалуйста… наш холодильник сломался или продукты начали испаряться сами собой?
Анна стояла перед открытым холодильником, искусственный холод выливался в
кухню
. Пустые места зияли на полках.
Её муж, погружённый в схему отопления на планшете, поднял глаза и тяжело вздохнул. Его взгляд сразу стал виноватым, как у школьника, пойманного за курением.
— Аня, ну… ты же знаешь.
— Твоя сестра опять заходила? — Голос Анны был спокоен, даже мягок, но под этой мягкостью пряталась усталость металла, готового треснуть. — Вчера я купила полкило пармезана для ризотто. И форель, которую собиралась запечь на ужин. Где она?
— Лика зашла ненадолго, — пробормотал Филипп, откладывая планшет. — Сказала, что была голодна. Честно, я был в душе. Вышел — она уже чай пьёт. Что мне было делать, вырывать еду у неё изо рта?
— Еду? Филипп, она забрала всю рыбу? Сырую?
— Она сказала, что приготовит её дома… Аня, я всё куплю заново. Сейчас оденусь и схожу в магазин. Куплю сыр, рыбу, всё, чего не хватает.
Анна закрыла холодильник. Она посмотрела на мужа — большого, надёжного человека, который на работе управлял сложными котлами, следил за давлением и температурой пара, от которых зависело отопление целого района. Котельщик — ответственная профессия, требующая точности и дисциплины. Но перед младшей сестрой и матерью он превращался в бесхребетное существо, не выдерживающее никакого давления.
— Дело не в деньгах, Филипп, — тихо сказала Анна. — Ты же понимаешь это, правда? Дело в уважении. Это наш дом. Наша еда.
— Понял, котёнок. Я с ней поговорю. Ещё раз. Обещаю.
В его глазах была искренняя надежда на понимание. Анна была скульптором и преподавала лепку из глины. Работа научила её, что глина поддаётся только теплу рук, а спешка ведёт к трещинам при обжиге. Она привыкла ждать, сглаживать шероховатости, придавать форму бесформенному. Казалось, что и с родственниками мужа ей приходится поступать так же — мягко, но настойчиво.
— Сходи в магазин, — вздохнула она.
Эта история тянулась почти два года, с тех пор как Анна и Филипп стали жить вместе. Сначала Ангелика, которую
семья
называла Ликой, вела себя прилично. Приходила, вежливо пила чай, хвалила печенье. Но постепенно границы начали размываться. Сначала она брала яблоки из фруктовой вазы без спроса. Потом открывала холодильник в поисках йогуртов.
Лика была худой и жилистой, с острыми локтями и глазами, которые всегда бегали по сторонам. Удивительно, как в ней умещалось столько еды. Но дело было не в аппетите. У Лики были деньги. Она работала администратором, зарабатывала неплохо, а их мать, Галина Петровна, всегда давала ей, своей «бедненькой девочке», дополнительные деньги. Это была не нужда. Это была какая-то патологическая жадность, смешанная с желанием пометить территорию.
Холодильник брата для неё был просто еще одной полкой в супермаркете, где всё бесплатно.
Через несколько дней после того, как исчезла форель, Анна пришла домой рано. Её вечерние занятия по керамике были отменены, и она рассчитывала на тихий вечер с книгой. Но в коридоре стояла пара незнакомых ботинок, а из кухни доносился голос свекрови.
— Ой, да брось, — говорила Галина Петровна, и ложка звякнула о фарфор. — Твоя Анна просто не привыкла к большой семье. Она росла одной, поэтому теперь жадная. Эгоистка.
Анна застыла, не снимая пальто. Филип был дома; он что-то невнятно пробормотал в ответ, но она не разобрала слов.
— Мам, при чём тут эгоизм? — наконец-то заговорил её муж, теперь уже громче. — Лика приходит и всё выносит. Это просто некрасиво.
— Ой, Филипп, не смеши меня! — усмехнулась свекровь. — Что там выносить? Кусок колбасы? Ты своей сестре этого пожалел бы? Помню свою свекровь, твою бабушку, царствие ей небесное. Вот та была настоящий дракон! Я боялась встать из-за стола лишний раз. Деревенская женщина, строгая как камень, всё поправляла: “Ты не так сидишь, слишком много ешь.” Тогда я злилась, была глупая и молодая. А теперь понимаю — был порядок. Но я не такая! Я прихожу к вам с чистым сердцем. И Лика тоже. К брату тянется. А ваша Анна сразу же начинает дуться.
Анна зашла на
кухню
— Добрый вечер, Галина Петровна.
Свекровь вздрогнула, но тут же натянула на лице приторную улыбку.
— Ой, Анечка! Мы просто чай пьём. Филипп купил пирожные, садись.
Галина Петровна была дородной, властной женщиной, которая изо всех сил старалась казаться “современной и демократичной”. Она считала себя идеальной свекровью только потому, что не жила в квартире молодой пары.
— Я слышала конец разговора, — сказала Анна, вешая пальто на спинку стула и садясь напротив. — Галина Петровна, я не против гостей. Но Лика ведёт себя так, будто наш дом — круглосуточный буфет.
Свекровь тяжело вздохнула.
— Опять то же самое! Анечка, дорогая, нельзя так реагировать на обычные житейские вещи. Лика — сестра твоего мужа. У них особая связь. Ну поела у вас, и что? Ты что-то потеряла? Это семья. Это близость. Так она проявляет доверие! Если бы она сидела тут как формальная гостья с руками на коленях, вот это было бы холодно и официально. А это — это близость!
— Доверие — это когда спрашивают, прежде чем что-то взять, — спокойно ответила Анна. — Когда кто-то молча берет продукты, купленные на неделю, это называется наглостью.
Галина Петровна сжала губы, глаза сузились. В этот момент она очень напомнила Анне ту самую «деревенскую бабушку», о которой только что шла речь, только к ней добавилось немного городской хитрости. Чтобы скрыть раздражение, свекровь встала.
— Ох, у меня пересохло в горле от всех этих споров. Мне нужна вода…
Она подошла к холодильнику и открыла его, не спросив. Анна молчала, просто наблюдала. Галина Петровна осмотрела полки, слегка фыркнула — видимо, ассортимент ее не впечатлил, так как лакомств не было — и взяла бутылку минеральной воды.
— Здесь пустовато, — заметила она, наливая воду в стакан. — Ты держишь Филиппа на диете? Мужчине нужно мясо.
— Филипп питается очень хорошо, — сказала Анна, чувствуя, как ее терпение медленно превращается в холодное разочарование. Эти люди ее не слышали. Они не хотели ее слышать.
В этот момент хлопнула входная дверь.
— Эй, народ! Пора освежить эту лачугу! — раздался из прихожей звонкий, бесцеремонный голос Лики.
Заловка ворвалась на кухню, окруженная резким запахом духов. На ней была модная куртка и огромные серьги-кольца. Ее лицо сияло самодовольством.
— О, мама тоже здесь! Отлично! Фил, привет! — Она поцеловала брата в щеку, проигнорировала приветствие Анны и сразу пошла к холодильнику.
Дверь снова открылась. Анна застыла. Филипп напрягся, быстро взглянув на жену.
Лика, насвистывая какую-то мелодию, порылась на полке, достала упаковку деревенского творога, который Анна специально заказала для сырников, сорвала фольгу, взяла ложку со стола и съела огромную ложку.
— Ммм, хороший творог, — пробормотала она с набитым ртом. — Жирный. Не то что эта пластиковая дрянь из супермаркета.
Анна медленно выдохнула.
— Лика, нельзя было спросить? Я собиралась делать сырники утром.
Заловка застыла с ложкой у рта. Глаза расширились, потом сузились в презрительной усмешке.
— Что? Ты серьезно? Ты из-за творога нервничаешь?
— Я нервничаю из-за твоих манер, — отчетливо сказала Анна.
Галина Петровна попыталась вмешаться и уладить ситуацию, но получилось неловко:
— Ликуся, ну правда, могла бы и спросить… Анечка расстраивается.
— Почему она всегда такая душная? — взвизгнула Лика. — «Можно было спросить, это мое, это наше». Фил, скажи что-нибудь! Я тут что, чужая? Пришла к родному брату, поела творога, а она скандалит, будто я ем черную икру ведрами! У тебя жена токсичная, честно!
— Лика, следи за языком, — глухо сказал Филипп, но из кресла не встал.
— К чёрту вас всех! — театрально бросила Лика открытую пачку творога в мусор. Белые комки разлетелись по ведру и полу. — Давитесь своей драгоценной творогом! Жадина!
Она развернулась, вышла из
кухни
, и через секунду хлопнула входная дверь.
Галина Петровна посмотрела на мусорное ведро, затем на окаменевшее лицо Анны. Ей стало неловко. Не за дочь — за ситуацию, потому что теперь глупо выглядела она сама.
— Ну вот… ты слишком довела бедную девочку, — пробормотала она, но уже без прежней напористости.
Галина Петровна стала рыться в сумке. После долгого шуршания наконец достала пятьсот рублей.
— Вот, — сказала она, кладя деньги на стол перед Анной. — Купи себе новый творог. И какие-нибудь успокоительные. Нельзя так нервничать, Аня. Семья — главное, а ты скандалишь из-за еды.
Это выглядело как откуп. Как пощёчина. «Молчи и терпи. Вот тебе компенсация за неудобства.»
Анна посмотрела на купюру, и что-то внутри неё совсем застыло.
— Спасибо, Галина Петровна, — сказала она без всяких эмоций. — Вы очень щедра.
Свекровь, почувствовав, что инцидент вроде бы исчерпан, поспешила уйти, бормоча что-то про давление и неблагодарную молодёжь.
— Зеркало, Аня. Обычное зеркало.
Марина, подруга Анны, реставрировала старинные гобелены. В её мастерской пахло пылью, старыми нитками и лавандой. Она сидела на высоком табурете, аккуратно перебирала шелковые волокна и внимательно слушала рассказ.
Анна стояла у окна, глядя на серый город. Внутри всё ещё жгла обида от той купюры — оставленной на столе как подачка.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она.
— Я о том, что ты пытаешься объяснить правила людям, которые вообще в другую игру играют, — сказала Марина. Она отложила пинцет и повернула Анну к большому старинному зеркалу в углу мастерской. — Смотри. Что ты видишь?
— Себя.
— Ты видишь скульптора, умную женщину, которая словами пытается достучаться до грубых людей. А они видят тряпку. Извини за сленг. Твоя золовка не понимает слов. Она понимает только поступки. Ты должна стать её зеркалом. Отражай её поступки так точно, чтобы ей стало страшно.
Анна долго смотрела на своё отражение. В обычно тёплых и внимательных глазах появился жёсткий блеск.
— Вести себя как зеркало…
— Именно. Не спорь, не объясняй. Просто делай то же, что и они. Покажи им их собственные лица, только сыгранные тобой. И поверь, им это не понравится.
План сформировался быстро, но требовал выдержки. Неделю Анна вела себя тихо и вежливо. Она готовила ужины, не упоминала ни деньги, ни творог.
Однажды вечером, вернувшись с работы, Анна застала Лику в гостиной. Её золовка развалилась на диване, поджав ноги, болтая с Филиппом. На журнальном столике перед ней стоял поднос: миска с виноградом, несколько баночек йогурта, ломтики сыра. Всё это, конечно, из холодильника Анны.
— О, Анка пришла, — небрежно бросила Лика, закидывая в рот виноградину. — Фил, твой Wi-Fi тормозит.
Анна ничего не сказала. Она пошла на кухню и принялась готовить ужин. Лика несколько раз заходила, по привычке открывая холодильник, брала сок, потом кусок колбасы прямо с разделочной доски. Анна молчала. Она лепила котлеты, движения были точные и размеренные. Ни следа раздражения.
Увидев такое послушание, Лика расцвела. Она решила, что «воспитательный разговор» матери и та купюра, брошенная на стол, подействовали. Невестка знает своё место.
— Слушай, — сказала Лика, всё ещё жуя сыр. — Я тут подумала… В воскресенье у меня такое неофициальное помолвочное мероприятие. Витя сделал мне предложение, представляешь? В общем, собираемся у меня. Мама будет, Витя, вы тоже приходите. Посидим, отметим. Я накрою на стол.
— Поздравляю, — ровно сказала Анна. — Придём. Обязательно придём.
Филипп удивлённо посмотрел на жену, но промолчал. Он был рад, что «женская драма», как он мысленно называл это, завершилась мирно.
Воскресенье. Квартира Лики была дорогой, но безвкусной. Много золота, бархата, глянцевых поверхностей. По-видимому, на создание иллюзии роскошной жизни шли её деньги и деньги родителей. Галина Петровна суетилась в просторной
кухне
и гостиной, помогая дочери. За столом сидел Виктор, жених Лики — скромный, приятный человек, работавший инженером-геодезистом. Он выглядел немного потерянным в этом царстве амбиций.
Стол был богато накрыт. Салаты, нарезки, горячие блюда. Лика явно хотела произвести впечатление.
— Ну, дорогие гости, садитесь! — скомандовала она. — Витя, открывай вино.
Анна села рядом с мужем. Она была элегантно одета и держалась с достоинством. Разговор лениво тек: погода, работа, цены на газ.
И тут Анна встала.
Молча она подошла к огромному двухдверному холодильнику Лики. Открыла его. Свет из холодильника освещал её спокойное лицо. Внутри всё было забито: дорогие сыры, икра, фрукты, десерты, которые не были выставлены на стол.
В комнате повисла тишина. Лика застыла с вилкой в руке. Галина Петровна, накладывавшая салат, остановилась.
Анна медленно выбрала большую гроздь идеального винограда — винограда, который не выставили для гостей. Затем взяла пачку дорогого шоколада. Закрыла дверцу холодильника бедром.
Она подошла к раковине, ополоснула виноград. Всё происходило в полной тишине. Виктор наблюдал с интересом, думая, что это, возможно, какая-то
семейная
традиция, или что она помогает хозяйке.
Анна вернулась к столу, положила виноград перед собой, отломила немного шоколада и начала есть.
— Аня, что ты делаешь? — Голос Лики дрожал. Не от страха, а от удивления. — На столе есть фрукты.
— Я хотела винограда, — просто ответила Анна, глядя ей прямо в глаза. — Этот выглядел лучше.
Филипп напрягся, понимая, что происходит. Он опустил глаза в тарелку, скрывая улыбку.
Прошло десять минут. Разговор возобновился, но напряжение висело в воздухе, как статическое электричество перед грозой. Анна снова встала. Опять подошла к холодильнику. На этот раз достала банку паштета и крекеры.
— Аня! — Лика больше не скрывала раздражения. — Ты можешь сесть и есть то, что тебе дали? Почему ты всё роешься?
— Я просто голодна, — улыбнулась Анна, открывая паштет. — У вас там столько всего вкусного. Не жадничай. Мы же семья, в конце концов.
Галина Петровна покраснела. Она услышала свой собственный тон. Слова «мы же семья» прозвучали как пощёчина.
Ещё через пятнадцать минут Анна как бы случайно в третий раз зашла на кухню. Открыла морозильник и задумчиво рассмотрела его содержимое.
— Мороженое… Ммм, фисташковое. Лика, у тебя отличный вкус.
Она достала коробку мороженого и начала искать ложку в кухонных ящиках, открывая их один за другим, громко звеня столовыми приборами.
— ТЫ СОШЛА С УМА?! — Лика вскочила со стула. — ОТСТАНЬ ОТ ХОЛОДИЛЬНИКА СЕЙЧАС ЖЕ! ТЫ ВООБЩЕ НОРМАЛЬНАЯ? ЭТО МОЯ ЕДА!
Виктор отпрянул в испуге. Он никогда не видел свою невесту такой. Её лицо исказилось от ярости, рот перекосился.
— ПЕРЕСТАНЬ РЫТЬСЯ! — закричала Лика, её голос перешёл в визг. — ТЫ ПОЛНОСТЬЮ ПЕРЕШЛА ГРАНЬ? КТО ТЕБЕ РАЗРЕШИЛ?!
— Лика, успокойся, — попыталась вмешаться её мать, но было уже поздно.
— К ЧЁРТУ ЕЁ! НАГЛАЯ МОРДА! ПРИШЛА СЮДА И ВЕДЁТ СЕБЯ КАК ДОМА! УБИРАЙСЯ ОТ МОЕГО ХОЛОДИЛЬНИКА, НЕМЕДЛЕННО!
Анна спокойно стояла, держа мороженое. Она даже не дёрнулась. Затем заговорил Филипп. Он медленно поднялся.
— Лика, закрой рот, — тихо сказал он, но с такой силой, что его сестра захлебнулась воздухом.
— Что?! Фил, ты видел, что она делает?!
— Она делает ровно то же, что и ты делаешь в нашем доме каждый день уже два года, — резко сказал Филипп. — Ты приходишь, открываешь наш холодильник, поедаешь нашу творожную массу, нашу рыбу, наши продукты. И считаешь это нормальным. «Как сестра». Так вот, дорогая сестра, у Анны есть полное моральное право съесть всё содержимое твоего холодильника. И ты должна быть благодарна, что она ещё не начала рыться в твоём ящике с бельём. Раз уж тебе так нравится жить без границ.
Лика стояла, задыхаясь.
— ВОН ОТСЮДА! — закричала она в истерике. — ВОН ВОН! ОБА! ЧТОБЫ ВАС БОЛЬШЕ ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО! ЖАДИНЫ! ПРИДУРКИ!
Виктор сидел, побледнев. Он посмотрел на свою невесту и увидел совершенно незнакомого человека. Грубую, жадную, истеричную женщину.
Анна аккуратно положила мороженое на стол. Затем открыла сумочку, достала кошелёк и вынула несколько купюр — примерно на сумму стоимости съеденной еды. Даже чуть больше.
Она положила деньги на стол, прямо в лужу пролитого вина.
— За паштет, виноград и шоколад. Сдачи не надо, — сказала она. — Купи себе успокоительные, Лика. Ты ужасно нервничаешь.
Галина Петровна всё это увидела и закрыла лицо руками. Стыд стал невыносимым. Именно так поступила она с творогом. Теперь этот жест вернулся бумерангом, ударив по чести всей
семьи
перед посторонним — женихом. Это было унижение. Тонкое, изящное, зеркальное.
— Пойдём, Филипп, — сказала Анна.
Они вышли в прихожую, оделись и покинули квартиру под сопровождение продолжающихся ругательств Лики.
После их ухода тишина в квартире была тяжёлой. Виктор медленно поднялся из-за стола.
— Куда ты? Витя? — Лика посмотрела на него безумными глазами, тяжело дыша.
— Я… Мне нужно подумать, Лика. Думаю, я сегодня поеду домой.
— В смысле? Из-за этой стервы?
— Нет. Из-за тебя. Я просто… Я этого не ожидал.
Он ушёл. Галина Петровна сидела молча, глядя на деньги, пропитанные вином. Потом она встала и взяла сумку.
— Мама, только не ты! — рявкнула Лика.
— Ты дура, Лика, — устало сказала её мать. — Такая дура. А я старая дура, что потакала тебе. Ты опозорила себя, дочь. И меня заодно опозорила.
— ДА ПОШЛИ ВЫ ВСЕ! — Лика схватила тарелку и швырнула её на пол. Фарфор разбился вдребезги.
Мать ушла, не сказав больше ни слова.
Филипп и Анна ехали домой в такси в тишине. Он крепко держал её за руку, гладил ей пальцы. Его ладонь была горячей и шершавой.
— Прости меня, — наконец сказал он. — Я должен был остановить всё это раньше.
— Всё в порядке, — Анна положила голову ему на плечо. — Главное, что теперь всё наконец на своих местах.
Скандал подействовал как взрыв, но взрывная волна расчистила пространство.
Через неделю стало известно, что Виктор забрал своё предложение. Он сказал, что не готов создавать семью, пока не разберётся с собой, но общие знакомые говорили, что его глубоко поразила «сцена», которую невеста устроила из-за куска паштета.
Лика попыталась прийти к брату через месяц. Но ее ключи уже давно забрали, и они просто не открывали дверь. Через закрытую дверь Филипп сказал: «НЕТ. Пока не научишься уважать мою жену и мой дом, сюда не войдешь.»
Свекровь пришла через два месяца. Она была тихой. Она принесла пирог, который испекла сама, и большую сумку с продуктами: хорошее мясо, фрукты, сыр.
— Здравствуй, Аня, — сказала она, не переступая порога. — Можно?
Анна посмотрела на неё. В глазах Галины Петровны уже не было высокомерия, не было желания поучать. Там был страх потерять сына и стыд.
— Проходите, Галина Петровна. Чайник горячий.
Но когда свекровь вошла в
кухню
, ни разу даже не посмотрела в сторону холодильника. А когда Ангелике наконец разрешили появляться время от времени на семейных праздниках у мамы, как только она тянулась к столу до начала обеда, Галина Петровна строго останавливала её:
— Руки! Сначала спроси!
Лика не злилась на себя. Она люто ненавидела Анну, обвиняя её во всех своих несчастьях. Но страх быть окончательно изгнанной из жизни брата и остаться одной — Виктор так и не вернулся — заставлял её молчать.
И каждый раз, когда она видела закрытую дверь чужого холодильника, вспоминала тот вечер, собственные крики и спокойный взгляд Анны, когда та ела виноград.