Всю жизнь мамина квартира сияла так, что хотелось зажмуриться. Полы отражали люстру, окна блестели до рези в глазах, кухонные полотенца пахли крахмалом. Поэтому когда я открыла мамину дверь и увидела грязные разводы на полу, гору немытой посуды и тяжелую, въевшуюся пыль на полках, у меня подкосились ноги.
Но по-настоящему меня добили мамины руки, которые она впервые не прятала от меня. Скрюченные пальцы, вздутые багровые суставы. Руки, которые больше не могли выжать тряпку.
Впрочем, я забегаю вперед. Надо по порядку.
Мама звонила мне каждое утро. Я даже трубку не успевала поднести к уху, а она уже говорила:
– Ну? Ты помыла полы в своем бомжатнике?
Ни «доброе утро», ни «как спалось, доченька». Сразу полы. Сразу бомжатник.
Меня зовут Варвара, и мне достаточно лет, чтобы самой решать, когда браться за швабру. Я иллюстратор, рисую обложки для издательств, работаю на дому. Заказчики обычно капризные, дедлайны звериные. А еще у меня есть пес Фунтик, беспородный шалопай, которого я подобрала два года назад щенком у помойки.
С тех пор мы одно целое, он высасывает из меня все свободное время, все силы и всю нежность, которую я не успела истратить на людей.
Фунтик – моя отрада. И мамина, между прочим, тоже.
Мама, Капитолина Сергеевна, для своих просто Капа, живет через два квартала и несколько раз в неделю приходит выгулять Фунтика в парке напротив моего дома. Устраивает себе моцион, она именно так и говорит. Идет по аллее с Фунтиком на поводке, спина прямая, подбородок вверх, и любой встречный подумает: вот женщина, у которой все в жизни по полочкам.
У мамы и правда все по полочкам, в буквальном смысле. Она драила и мыла с утра до ночи, и я иногда думала, если бы уборка была олимпийским видом спорта, Капитолина Сергеевна стояла бы на пьедестале с золотой медалью и мокрой тряпкой наперевес.
У меня все иначе.
На моем рабочем столе вечно громоздились краски, рулоны бумаги, кружки с засохшим на дне кофе. На диване скомкалось одеяло, рядом стопка книг и одежда, которую я не убрала в шкаф.
На кухне в банках жили кисти, а мешочки с мятой и чабрецом пахли так, что хотелось дышать только носом.
Восхищенные подруги мои говорили так:
– Варька, у тебя не бардак, у тебя творческий беспорядок. Уютно, как в гнезде.
Мне и правда было уютно. Я делала уборку, когда накатывало вдохновение. Бывало, найдет на меня, и я с яростью начинаю драить и раскладывать все по полочкам, едва ли не по линеечке.
А потом снова живу как живется. И мне хорошо.
Маме – нет.
Каждый ее визит начинался одинаково. Она переступала порог, оглядывала прихожую и поджимала губы так, будто увидела какое-то непотребство.
– Варвара. Ну что это. Ну как так можно…
Потом она шла на кухню. И оттуда слышалось:
– Господи, тут же тараканы вот-вот заведутся!
Тараканов у меня отродясь не водилось, но маму это не смущало. Она открывала шкафы, заглядывала под мойку и все это с лицом прокурора. Мне иногда казалось странным, что она прячет руки в длинные рукава даже в июльскую жару. Но я не спрашивала.
Потому что мама – человек сложный и бескомпромиссный. Но она моя мама. Единственная. Несколько лет назад она переболела. Я не спала ночами, сидела рядом, держала ее за руку и молилась, хотя, вообще-то, неверующая.
Разве что иногда, прикола ради, перед важными событиями говорю себе что-то вроде:
– Ну все. Да прибудет со мной Ктулху, я пошла!
Мама, к счастью, выкарабкалась. С тех пор я ценю каждый день рядом с ней и не хочу ссориться. Даже из-за «бомжатника».
Но однажды все дошло до точки кипения.
Мама пришла за Фунтиком не одна. С ней была Эльвира Матвеевна, ее соседка по лестничной клетке и давняя приятельница. Сухая, жилистая, с быстрыми темными глазами. Я относилась к ней с теплом, она была ненавязчивая, всегда с мягкой улыбкой.
Но в тот день мама решила привлечь ее как свидетеля.
– Вот, Эля, полюбуйся. Полюбуйся, как моя дочь живет.
Она произнесла это в моей прихожей. В моем доме. При постороннем, по сути, человеке.
Эльвира смутилась и начала бормотать, мол, Капа, перестань, тут очень даже мило, но мама уже закусила удила.
– Мило?! Пол липкий, пыль на полках, на кухне кастрюля немытая со вчерашнего! Это мило? Я свою дочь растила в чистоте, а она живет как…
– Мама, – я сказала негромко. – Хватит.
– Нет, не хватит! Я каждый раз сюда прихожу, и каждый раз одно и то же! Мне стыдно, что моя дочь…
– Мама! – я повысила голос впервые за долгое, очень долгое время. – Мне за тебя тоже бывает стыдно. Но я молчу.
Она замерла и побледнела. Поджала губы, развернулась и вышла. Эльвира метнулась за ней, на пороге обернулась, виновато посмотрела на меня, и дверь за ними закрылась.
Фунтик подошел ко мне и ткнулся мокрым носом мне в ладонь. Я рассеянно потрепала его по голове и вернулась к работе, совершенно забыв о том, что пса надо вести на прогулку.
Мама не позвонила мне ни вечером, ни на следующее утро, ни даже через неделю. Повисшая пауза угнетала, что там говорить. Ни тебе «бомжатника», ни «ты помыла полы», ничегошеньки. Я набирала ее, но она не снимала трубку.
Оставляла голосовые, писала сообщения, но все без толку. Что и говорить, мама умела молчать…
Наконец я не выдержала и поехала к ней.
Дверь мне открыла Эльвира. Я прошла и увидела то, с чего, собственно, и начала этот рассказ. Грязь, пыль, запустение – и это в доме, где всю жизнь можно было есть с пола.
– Что произошло? – выдавила я.
Эльвира усадила меня на стул в коридоре и заговорила вполголоса, быстро, словно давно ждала этого разговора.
– Варенька. Капа давно не убирает сама. Суставы распухли так, что она тряпку выжать не может. Спина не гнется, до пола не достает. Она позвонила мне еще прошлой зимой, попросила помочь с окнами. Я пришла и увидела… Ну, примерно вот это.
Длинные рукава в жару. Мама никогда не протягивала мне руки при встрече, всегда подставляла щеку для поцелуя, а ладони старательно прятала. Я ведь видела все это…
– С тех пор я прихожу к ней через день, – продолжала Эльвира. – Все это время я наводила тут порядок. Она платит совсем немного, чисто символически. Но главное, что она просила: «Только Варе не говори. Умоляю, ни слова».
Я вздохнула.
– А после того дня Капа запретила мне приходить, – Эльвира опустила взгляд. – Сказала, что не хочет никого видеть. Ни тебя, ни меня, никого…
– Но зачем, Эльвира Матвеевна? – воскликнула я. – Зачем каждый раз «бомжатник», «грязнуля», «как ты живешь» и вот это все? Если сама…
Эльвира посмотрела мне прямо в глаза.
– Думаю, она по себе мерила, Варенька. Думала, если я не могу убрать, значит, дела совсем плохи. И решила, что у тебя то же самое. Что ты не можешь, а не не хочешь. Что болеешь и скрываешь. Как она сама. Но это я так думаю, как там на самом деле, бог его знает.
Я встала и прошла в гостиную.
Мама сидела в кресле, отвернувшись к окну. Маленькая, ссохшаяся, совсем не похожая на ту прямую женщину, которую все знали. Руки ее лежали на коленях открыто. Пальцы скрюченные, суставы вздутые, багровые…
Она услышала мои шаги, но не обернулась.
– Мама, – позвала я.
Она не шевельнулась.
– Мама, посмотри на меня.
Она повернулась. Глаза красные, сухие, заплаканные.
– Зачем пришла? – спросила она глухо. – Посмотреть, какой у меня бомжатник?
– Почему ты мне не сказала?
Она дернула подбородком зло и упрямо, совсем как я, когда не хочу признавать очевидное.
– А что говорить? Что я тряпку выжать не могу? Что пол помыть для меня мука? Я всю жизнь, Варя… – она кашлянула. – Всю жизнь чистота была моей целью, понимаешь? А потом я приходила к тебе и видела… что видела. И думала, она тоже не может и тоже мне ничего не говорит, как и я ей…
Я опустилась перед ней на колени и взяла ее руки. Они были горячие, набухшие и твердые.
– Мам. Я не болею. У меня просто бардак. Обычный, здоровый, ленивый бардак. Творческий беспорядок, как говорят мои подруги.
Она моргнула, помолчала и вдруг усмехнулась криво, одной стороной рта.
– Творческий? Это так теперь называется?
– Именно так.
Мама шмыгнула носом и сжала мою ладонь, насколько позволяли больные пальцы.
– Значит, не болеешь?
– Не болею. Просто я…свинтус.
– Свинтус, – повторила мама и засмеялась.
И я тоже. Эльвира, которая стояла в коридоре, не выдержала и присоединилась к нам.
В этот вечер я заварила маме чай и при ней же нашла в телефоне службу уборки с регулярными визитами. Мама, конечно, вскинулась:
– Чужие будут шастать!
А потом согласилась все-таки. И на врача, чтобы пролечить нормально суставы, тоже.
Эльвире я заказала билет на концерт Вивальди, которого она обожала, и попросила больше не мыть маме полы, а просто приходить к ней на чай.
Мама поначалу бухтела. Но когда девушка из клининга в первый же свой приход вымыла окна до хрустального блеска, она поморщилась и сказала негромко:
– Ну… неплохо.
Теперь она звонит мне каждое утро и начинает не с полов, а с:
– Варя, готовь Фунтика, мы на цветы смотреть будем.
А слово «бомжатник» исчезло из ее лексикона, будто его и не было никогда.
А я себя виню только за одно: что не заметила раньше. Да, мама такой человек, что и под пыткой ничего не скажет. Но… я должна была заметить, и тогда не было бы этого сыр-бора.