Когда муж в первый раз сказал мне «пополам», я решила, что он шутит. Мы тогда стояли у кассы в хозяйственном, Филипп держал в руках лейку для душа.
– Давай по-честному, – сказал он. – Пополам.
Я даже засмеялась. Потом увидела его лицо, губы, сведенные в тонкую складку, родинку над верхней губой, которая всегда подрагивала, когда он волновался, и поняла – не шутит.
Надо сказать, что квартира, в которой мы жили, была моя. Моя целиком, от линолеума до потолка. Я купила ее давно, еще до Филиппа, взяла кредит и тянула его, пока не выплатила.
Филипп появился позже. Его история была, в общем-то, обычная: жил с женщиной, строил ей дом. Не домик, а настоящий дом, стены сделал, крышу покрыл, окна вставил, плитку в ванной положил. Сам ездил за стройматериалами, сам таскал мешки с цементом. Она выбирала, он платил.
А потом она нашла кого-то помоложе и выставила его за порог. Он пришел ко мне с одним чемоданом и телевизором, плазма здоровенная, еле втащили в коридор.
Мы расписались быстро. Мне казалось: будет ценить меня. Будет беречь то, что у нас есть.
Он и стал беречь, только не меня, а свой кошелек. Коммуналку платил, это правда. Остальное «пополам», продукты пополам, бытовая химия пополам. Лампочка перегорела в ванной, «ну, давай скинемся».
Я кондитер. Пеку торты на заказ прямо дома, духовка работает до полуночи, мука на полу, крем в холодильнике занимает целую полку. Заработок не постоянный, но на жизнь хватает.
На свою жизнь. А теперь, выходит, еще и на половину его жизни тоже…
Шторы в спальне выгорели за лето, стали рыжими по краям, как подпаленные. Я купила новые, плотные, темно-синие, чтобы утром не будил свет. Повесила сама, пока Филипп был на смене. Он работал фрезеровщиком на заводе, приходил к шести, переодевался в чистую рубашку и садился за стол с таким видом, будто весь день разгружал вагон.
В тот вечер он заметил шторы не сразу. Сначала поел, потом включил свой телевизор – единственное, что привез из прошлой жизни. Посмотрел футбол.
Потом лег на кровать и сказал:
– Новые, что ли?
– Новые, – ответила я.
Он помолчал. Потрогал ткань пальцами, оценивающе, как трогают товар на рынке.
– Сколько?
Я назвала сумму.
– Ну, – он потянулся за телефоном, – половину переведу.
– Подожди. Какую половину? Это шторы в моей спальне, в моей квартире.
– Лид, я тоже тут сплю. Общее пространство – общие расходы.
Я посмотрела на него. На рубашку, на собранные в аккуратный пучок волосы, на родинку, которая снова подрагивала. Подумала: ты пришел сюда с чемоданом и телевизором, а теперь объясняешь мне, что мои шторы – общие расходы.
– Шторы мои, – сказала я. – Окна мои. Стены мои. Я купила, я повесила, и больше обсуждать тут нечего.
Он пожал плечами, встал с кровати, ушел на кухню. Загремел посудой демонстративно, как всегда, когда проигрывал спор. Я осталась в спальне, задернула новые шторы, и стало темно.
На кухне бормотало радио. Я пошла выключить и услышала хвост какой-то передачи, женский голос, быстрый, деловитый: «…партнерство – это не бухгалтерия, и если один из супругов начинает считать…»
Я щелкнула переключатель, но фраза мне запомнилась.
На следующий день я заглянула в ванную комнату и заметила маленький блокнот, пристроенный между зеркалом и стаканом с зубными щетками. Почерк Филиппа. Он записывал, кто сколько минут провел в душе. С датами. Я закрыла блокнот, положила на место. Потом достала из кухонного ящика свой, чистый, в клеточку, и написала на первой странице: «Расходы».
А вечером Филипп пришел с работы и первым делом полез в холодильник. Постоял перед ним, изучая полки, потом вытащил сыр, масло, пачку ветчины. Переложил все на отдельную полку.
– Это мое, – объяснил он. – Чтобы не путать.
Я кивнула.
Лето наступило злое, душное. Духовка работала каждый день, заказы шли: выпускные, дни рождения, юбилеи. Мука стояла мешками у стены, ванилин пропитал всю квартиру, даже полотенца в ванной пахли сладким.
Филипп терпел ровно до первой квитанции за свет. Она пришла в конце июня, и он принес ее ко мне на кухню, положил на стол рядом с остывающим бисквитом и ткнул пальцем в сумму.
– Видишь? – спросил он. – Видишь, сколько набежало? Это твоя духовка. Она жрет, как не знаю что. Я на заводе стою у станка целый день, прихожу, а тут свет горит, духовка пашет, вытяжка гудит. Почему я должен за это платить?
Я посмотрела на квитанцию и сказала:
– Ты живешь в моей квартире, ешь еду, которую я покупаю на деньги от этих тортов, и сейчас объясняешь мне, что моя работа – это расход?
– Я не про твою работу, – он выставил ладонь вперед, как на переговорах. – Я про электричество. Давай честно, ты платишь за свет побольше, я поменьше. По справедливости.
– По справедливости, – повторила я.
Слово было липкое, как тесто, которое передержали.
– Ну да, – он кивнул. – Я же предлагаю нормально. По-взрослому.
Я не стала спорить, взяла квитанцию, положила в карман фартука. А вечером, когда Филипп ушел к телевизору, достала свой блокнот в клеточку, села за кухонный стол и начала считать. Не «для интереса», как говорила себе раньше, а серьезно, с калькулятором, с чеками, которые хранила.
Ирина пришла в субботу после смены. Она работала машинистом электрички, широкая, приземистая, быстрая. Стрижка «маллет» – сама себя стригла, экономила на парикмахерской. Заходила без звонка, приносила коробку зефира или пакет яблок, что под руку попадется.
Моргала быстро-быстро, когда волновалась, говорила без пауз, перескакивая с темы на тему.
– Нет, ты послушай, – сказала Ирина. – У меня же первый муж точно такой был. Я тебе рассказывала? Нет? Ну вот, послушай. Считал каждую копейку. Пакет молока, и тот записывал. Я говорю: «Сереж, ну хватит, ну что за цирк». А он: «Это не цирк, это порядок. Порядок! А потом я поняла одну штуку, Лид. Простую». Если мужик с тобой торгуется за пакет молока, он тебе не муж. Он сосед по коммуналке.
Ирина замолчала, посмотрела на меня, моргнула раз, другой, третий.
– Ты чего побледнела-то? Я же не про тебя, я про Сережу.
– Да нет, – сказала я. – Все нормально.
Но нормально не было, и я сама это прекрасно понимала. А через неделю позвонила свекровь. Бодрая, громкая.
– Приеду посмотреть, как вы живете, – сообщила она, – в субботу. К обеду.
Свекровь приехала с тортом, покупным, из супермаркета, в прозрачной коробке. Поставила его на стол рядом с моим, который я пекла с утра, трехъярусным, с кремом из маскарпоне. Посмотрела на мой и сказала:
– Красиво. Но я на диете, мне попроще надо.
Ладно. Я накрыла стол. Салат, горячее, выпечка – все я, все из своего холодильника, из своих продуктов. Филипп разлил сок по стаканам и сел во главе стола. Свекровь села рядом с ним.
Обед шел нормально, если не считать, что Филипп трижды ввернул слово «мы». «Мы тут обустроились», «мы порядок навели», «мы шторы новые повесили». Я молчала.
А потом свекровь доела салат, отодвинула тарелку и спросила:
– Ну как у вас с деньгами-то?
Филипп выпрямился. Еще до обеда он заглянул в пакеты из магазина, пересчитал чеки и записал сумму. Теперь он полез в карман рубашки, достал кошелек, вынул купюры, отсчитал и положил передо мной ровно половину. При матери. Аккуратной стопочкой.
– У нас все по-честному, мам. Пополам. Я свою часть отдаю, она – свою. Никаких обид.
Свекровь посмотрела на деньги, на меня, на сына. Кивнула.
– Правильно, Филюша. Молодец.
Она обвела взглядом комнату.
– Хорошо ты устроился. В прошлый-то раз столько вложил, а тебе – дулю с маслом. Тут хоть ничего тратить не надо.
Я держала нож, которым резала хлеб. Положила его на стол, медленно, аккуратно. Челюсть свело, как от кислого, а потом отпустило разом, как отпускает безе, когда духовку наконец выключаешь и корочка перестает трещать.
– Раз у нас все пополам, – сказала я, и голос мой был ровный, как линейка, – давай и правда все пополам.
Я принесла блокнот, открыла его и начала читать. Новая стиральная машина – я. Посудомоечная – я. Утюг, пылесос, постельное белье – я. Продукты сверх «его половины», когда он забывал купить свое, а есть хотелось обоим, – я.
Ремонт кондиционера прошлым летом, когда крем плыл от жары, – я отдала большую часть, а он вложил меньшую и потом целый год вспоминал этот «подвиг» при каждом удобном случае.
На кухне стало тихо.
– Ты серьезно? – спросил Филипп. – При маме?
– Да, – сказала я, – при ней.
К весне Филипп съехал, забрал чемодан и телевизор. Плазму опять еле вытащили из коридора, на этот раз помогал сосед снизу. Снял где-то комнату. Ирина передала, что он рассказывает знакомым, мол вторая жена оказалась хуже первой. Что ж. Бывшая хоть дом получила, а я? Что получила я?
Ирина заходит по субботам, все так же, с зефиром или с яблоками. Я повесила новые шторы на кухне, темно-зеленые. Пеку торты, духовка работает до полуночи, и я не беспокоюсь о счете за электричество.
Жалею ли я? Ничуть. Разве что о том жалею, что долго терпела.