Лилия позвонила в четверг, и мягким голоском завела свою пластинку. Я сразу поняла – опять что-то нужно. Когда золовке ничего не нужно, она не звонит. Простое правило, проверенное за столько лет.
– Танюш, мы в субботу заскочим, ладно? Илюша дома будет?
Конечно, Илюша будет дома. Куда ему деваться.
Я работала кладовщицей на оптовой базе, с утра до вечера коробки, накладные, чужой товар. К вечеру ноги гудели и до дивана добиралась на автопилоте.
Илья готовил ужин, он любил это дело, стоял в своем фартуке у плиты. Смеялся громко, если что-то пригорало, потом звал меня, и мы сидели тихо, вдвоем.
Хорошо сидели. До тех пор, пока не приезжала Лилия.
Я положила трубку, открыла антресоли и заглянула внутрь: в глубине стояла старая картонная коробка из-под обуви. В ней лежали подарки Лилии за все эти годы. Пластмассовая вазочка с позолоченным ободком, набор свечей «с ароматом лаванды», кухонное полотенце в целлофане.
Выбросить рука не поднималась, пользоваться – тем более. Я задвинула коробку обратно, закрыла антресоли.
Они приехали в субботу к обеду. Широкая, приземистая, в своем вечном поношенном кардигане, который она носила, кажется, с прошлого века, Лилия вошла первая. Она прихрамывала на левую ногу – старая травма колена, о которой я помнила еще с первого знакомства.
Илья обрадовался, обнял сестру, усадил за стол, стал ухаживать. К столу он приготовил курицу с картошкой, нарезал салат, достал соленые огурцы из банки, которую привез с дачи. Старался, возился с утра.
Лилия ела быстро, хвалила через раз. Потом отодвинула тарелку, потерла колено и сказала:
– Илюш, у нас стиралка совсем сдохла. Валерий говорит, ремонтировать бесполезно, надо новую. А мы сейчас никак с деньгами, сам понимаешь…
Илья понимал. Илья всегда понимал. Он посмотрел на меня быстро, мельком, а потом полез за кошельком.
Лилия при этом перестала тереть колено. Просто убрала руку, расслабилась, откинулась на стуле, выдохнула, расправила плечи. Я заметила и промолчала.
Деньги отдали. Лилия сложила купюры в кошелек, застегнула его старательно, спрятала в сумку. Посидела еще полчаса для приличия, выпила компот, пожаловалась на давление. Потом засобиралась.
Я вышла в магазин за хлебом вечером, стояла в очереди у кассы. Перед мной была женщина лет шестидесяти, она разговаривала с подругой. Подруга просила в долг, что-то про внука, про сборы в школу. Женщина покачала головой и сказала спокойно:
– Нет, Люб, не дам. Мне не жалко, просто ты же не вернешь.
Просто и ровно, без вины, без оправданий. Подруга кивнула, и обе пошли дальше как ни в чем не бывало.
Я стояла с батоном в руке и думала, оказывается, так можно. Сказать «нет» – и не провалиться сквозь землю. Потом отмахнулась, ну у нас-то другое, у нас родня.
Лилия позвонила через неделю, сообщила, что стиралку купили. Хорошую, с сушкой. На чьи деньги – не уточнила. Потом добавила:
– Приедем на Илюшин день рождения, ладно?
День рождения Ильи в октябре. Лилия явилась со своим Валерием, привезла в подарок стеклянную вазу. Дешевую, с наклейкой на дне, которую не отодрали. Валерий пожал Илье руку, сел в углу и молчал весь вечер. Кажется, ему было неловко.
Были гости – Илюшины коллеги, соседи. Стол я собирала два дня: пироги с капустой и с яйцом, холодец, винегрет, селедка под шубой, запеченная свинина. Илья помогал, резал, мешал, пробовал.
Лилия попробовала пирог, поджала губы и сказала при всех:
– Тань, а корочка-то жестковатая. Я свои тоньше раскатываю. Ну ничего, кому-то нравится.
Потом оглядела кухню – мы недавно поменяли обои и повесили новый светильник – и добавила:
– Ремонт, значит, делаете. Хорошо вам, у вас две зарплаты. А мы вот так и живем.
Я чувствовала, как челюсть напрягается, зубы сжимаются сами. Промолчала. А через час, когда гости расселись и Лилия решила, что момент подходящий, она повернулась к Илье и сказала громко, при всех:
– Илюш, мне бы курточку на зиму. Старая совсем разлезлась. Ты же поможешь?
Илья потянулся за бутылкой, будто не услышал. Потом налил себе и сказал:
– Ну ладно, ладно. Разберемся.
Я заметила, что он помедлил. Раньше доставал кошелек сразу, не раздумывая. А тут помедлил. Мелочь, наверное, но я увидела.
Гости начали расходиться ближе к ночи, Лиля с мужем оставались до конца. Она вышла подымить в подъезд и не закрыла дверь. На лестничной клетке она говорила с кем-то по телефону, не зная, что я могу услышать ее из коридора. Ее интонация была другая, уверенная, с ленцой:
– Да ладно, братишка обязан, куда денется. Я же сестра, у нас кровь одна. Чего мне стесняться-то?
Я замерла, а на душе у меня стало так противно, будто мне влепили оплеуху, но не по щеке, а по самолюбию. Лилия договорила, повесила трубку, вздохнула и стала подниматься.
Я прошла на кухню и молча начала мыть посуду. Руки в горячей воде, тарелки скользкие, а в голове крутилось одно: «братишка обязан». Не «попрошу», не «может, поможет», а обязан. Как будто мы с Ильей не семья, а касса взаимопомощи.
Когда Лиля с мужем собирались уходить, я перехватила ее в коридоре и сказала тихо, глядя мимо нее – привычка, я всегда отводила глаза:
– Лиля, я слышала, что ты говорила по телефону. В следующий раз давай без просьб при гостях.
Лилия моргнула, потом усмехнулась:
– Ой, Тань, ну что ты придумываешь? Я просто болтала.
Развернулась и ушла. Хромота, кстати, куда-то делась, шагала она быстро, ровно, каблуки стучали по ступеням.
Вечером, убирая со стола, я заметила, что Лилия забыла зарядку от нового телефона. Телефон был хороший, дорогой, с большим экраном. Ногти у Лилии в тот вечер были накрашены – аккуратный маникюр, гель-лак, ровненько. Курточка ей, значит, нужна. А на маникюр и телефон хватает.
Через две недели Лилия прислала сообщение: «Приедем на Новый год всей семьей!», а дальше шли смайлики.
На Новый год я готовила три дня: резала «Оливье», варила заливное, запекала утку с яблоками, испекла шарлотку. Илья чистил картошку, резал лук, вытирал фартуком слезы – от лука, конечно. Сын Антон приехал с женой Дашей, молодые, веселые, привезли коробку мандаринов и бутылку шампанского.
Лилия с Валерием явились к шести. Привезли коробку дешевых конфет с белой помадкой, которые рублей полтораста в супермаркете. Положила на стол, как великий дар.
За столом было хорошо только в первый час. Антон шутил, Даша смеялась, Илья разливал. Валерий ел молча, но с удовольствием. Лилия ела, хвалила утку, впервые за все годы хвалила. И я даже подумала, может, обойдется?
Не обошлось.
После второго бокала Лилия вздохнула, потерла колено, привычный жест, я уже знала, что за ним последует, и завела:
– Ребят, у нас беда. Трубы в ванной текут, стены сырые, грибок пошел. Валерий пытался сам, но там все менять надо. А на мастера, сами знаете, цены какие.
Она посмотрела на Илью. Илья опустил глаза в тарелку.
– Илюш, ты же брат. Нам бы помочь. Мне тяжело, ты знаешь, – она указала на ногу, – я хромая, мне работать трудно.
И заплакала. Привычно, со всхлипами. Даша отвернулась, Антон поставил бокал на стол и тихо встал.
Валерий смотрел в тарелку, Илья молчал, мял салфетку.
Антон вышел на кухню. Я пошла за ним, начала складывать грязные тарелки. Сын стоял у окна, скрестив руки.
– Мам, – сказал он негромко, – а тетя Лиля только за деньгами приезжает, да?
Я поставила тарелку на стол, вытерла руки полотенцем. Медленно, тщательно, палец за пальцем. Антон – взрослый, женатый, и ему стыдно за то, что происходит в доме его родителей. Стыдно перед Дашей.
И вот тогда я подумала, если даже он видит, значит, это не «кажется». Не «устала». Не «преувеличиваю».
Я вышла из кухни в коридор, встала на табуретку, открыла антресоли. Достала коробку из-под обуви, ту пыльную, с загнутыми краями. Понесла в комнату.
За столом было тихо, Лилия еще всхлипывала, Илья не поднимал глаз. Я поставила коробку прямо на стол, между салатницей и блюдом с уткой.
– Лиля, – сказала я и удивилась своему спокойному голосу, – вот тут все твои подарки за эти годы. Вазочка. Свечки. Полотенце. Конфеты вон те, такие же, как сегодня.
Лилия перестала плакать. Смотрела на коробку, потом на меня.
– А теперь послушай, что мы тебе отдали. – И начала перечислять, загибая пальцы.
Все притихли.
– И знаешь, что меня удивляет, Лиля? Вот ты говоришь, хромая, работать трудно. А я заметила, что когда деньги получаешь, хромота проходит. Шагаешь ровненько, быстренько. И телефон у тебя новый, и маникюр свежий. Хватает, значит, на красоту. А на стиралку – нет?
Лилия дернула подбородком, попыталась что-то сказать, но не смогла. Валерий смотрел в стол, Илья сидел неподвижно, салфетка зажата в кулаке.
Я пододвинула коробку к Лилии.
– Забери это. Мы в расчете. И больше ничего никогда не проси.
Лилия встала, лицо ее пошло пятнами, губы тряслись. Посмотрела на Илью, видимо, ждала, что он вступится, скажет свое вечное «ну ладно, ладно». Илья молчал. Лилия схватила сумку, дернула Валерия за рукав.
Они ушли.
С тех пор от Лилии ни звонков, ни визитов. Через Валерия она передавала, что обижена, что «такого унижения при чужих людях не заслужила». А я считаю, что заслужила.
Валерий иногда приезжал к Илье один без жены. Они сидели на кухне, пили пиво, говорили о рыбалке.
Илья ни разу не попросил меня извиниться. В тот вечер, после того как Лилия ушла, он долго мыл посуду, потом сел рядом со мной на диване и сказал:
– Давно надо было высказать.