Вы когда-нибудь замечали, как меняется взгляд человека, который уже все за вас решил? В тот вторник Настя зашла на кухню уверенной поступью. Поставила на столешницу шуршащий пакет из супермаркета. Выложила гостинцы: хлеб, фрукты, овощи.
– Мамуль, – Настя посмотрела на меня в упор. – Ты только не волнуйся. Я со всем разберусь. Тебе сейчас нельзя нервничать.
Она говорила медленно, неестественно раздельно, как говорят с глухонемыми или маленькими детьми.
«С чем разберешься?» – хотела уточнить я, но смолчала. Взяла тряпку, стерла с клеенки невидимую крошку. Мне шестьдесят. Я тридцать лет отработала главным бухгалтером, я до сих пор считаю в уме. Но именно в тот вторник под шуршание дешевого полиэтилена меня записали в сумасшедшие.
Матери ведь всегда молчат. Ищут оправдания, глотают обиды. Настя – поздняя. Вымоленная, выстраданная.
Когда пять лет назад сердце подвело моего Леню, я сразу переоформила на дочь его однушку, которая досталась ему от его матери. Сама осталась жить в нашей старой трехкомнатной. Еще у меня осталась дача в Конаково. Хороший участок, огород, крепкий домик…
Это была Ленина отдушина, да и я дачку нашу очень люблю.
Настя работала в агентстве недвижимости, вечно меняла пуховики и бегала «на ноготочки». Но последние пару месяцев она зачастила ко мне. Могла подолгу стоять в гостиной, водя пальцем по корешкам книг, подолгу рассматривала чешский хрусталь в горке.
Переставляла фарфоровые статуэтки, интересовалась как бы невзначай документами на квартиру и на дачу.
Мне бы насторожиться… Но я не насторожилась.
В тот день ко мне заглянула младшая сестра Лида. Обычно она вваливается в прихожую шумно, громыхает сумками и с порога требует ставить чайник. А тут – просочилась бочком. Пуховик расстегивать не стала, присела на самый краешек кухонной табуретки.
От моего лимонного кекса отказалась. Сидела, водила ногтем по цветочному узору на скатерти.
– Нинуль, – Лида смотрела не на меня, а куда-то на кухонную вытяжку. – А где твой полушубок каракулевый? И кофейник серебряный из таллиннского сервиза куда делся?
Я сняла очки, протерла стекла краем передника. Сказала все как есть: полушубок отдала в химчистку на Ленина, а кофейник Настя забрала.
– Ну да, в чистку… Ниночка, ты если путаешь что-то, забываешь куда положила, ты Насте говори. Она плакала у меня на кухне вчера. Говорит, мама из дома вещи выносит, раздает кому попало, заговариваться стала.
На кухне стало очень тихо. Было слышно только, как мерно гудит старый холодильник. Вот так… Настя плакала у тетки? Это что за новости такие?
Я встала, подошла к раковине, пустила холодную воду и сполоснула чашку.
– Лида. Если тебе нечем заняться на пенсии, кроме как слушать сплетни, займись скандинавской ходьбой. Моя голова работает получше, чем у тебя. Полушубок в чистке, вот квитанция, послезавтра заберу.
Лида поджала губы, выпила свой чай, мы еще немного поговорили, и она ушла.
Ну а дальше, как говорится, все завертелось.
Костя, мой племянник, привез мешок картошки. Грохнул его в коридоре, смахнул пот со лба и, не глядя мне в глаза, брякнул:
– Теть Нин, а давайте мы вашу карту привяжем к моему телефону? Чтобы вы крупные суммы не снимали. Настя говорит, вы в прошлый четверг деньги в банкомате сняли и куда-то дели, а вспомнить не можете.
В прошлый четверг я действительно сняла деньги для дочки на какие-то ее срочные рабочие нужды. Последние полгода я часто давала ей деньги, и она обещала, что вернет. Но вскоре благополучно «забывала» о своей задолженности и просила снова. И я снова переводила…
Через два дня я зашла в аптеку. Очередь человек пять, пахнет сердечными каплями, пихтовым маслом и чем-то сладковато-больничным. У витрины стояла соседка Анна Ивановна, которая всегда все про всех знала.
Она повернулась, оглядела меня с ног до головы и выдала:
– Нина… – она участливо смотрела на меня. – Ты чего серая такая? Дочка твоя по всему району трезвонит, что ты из дома вещи тюками тащишь и какому-то фонду отписываешь. Что опеку надо оформлять, пока ты квартиру кому-нибудь не подарила… А я смотрю, ты вроде нормальная. Ты как, а?
А меня словно обухом по голове. Опека… Вот оно что. Только ради чего? Неужели из-за моей трешки? Но у Насти же есть своя квартира… Да что происходит, вообще?
На следующий день Настя снова пришла ко мне. И я решила, что настала пора поговорить.
– Доченька, ты ничего не хочешь мне рассказать? – поинтересовалась я. – У тебя все нормально?
– Да, все хорошо, а что?
– Да как-то… Ты о задолженности своей помнишь?
– Ну… помню. А что?
– За полгода ты взяла у меня… – и я назвала сумму. – Не скажешь, на что?
Настя вдруг насупилась и забормотала что-то про работу, что она кого-то выручила… Я не захотела слушать дальше, все равно правду она мне не скажет.
Ни завтра, ни послезавтра она не появилась и трубку брать перестала.
Я забеспокоилась и первым делом позвонила Настиной подруге Наде, которую знала с детства, она работала с ней в одном агентстве – ну, чтобы узнать, что там с моей дочерью.
Язык у Нади был без костей, и она мне сразу проговорилась, что Настя по уши в долгах.
– Ну, знаете же, как это бывает, – тараторила Надя, – взяла один микрозайм, потом второй… Ну и увязла. А теперь барахтается, ночами не спит. Может, поэтому не отвечает?
– Может быть… – задумчиво отозвалась я.
Что и говорить, картина потихоньку прояснялась. Я не стала больше звонить Насте. Вместо этого я обратилась в банк и получила все выписки за последние полгода.
Развязка наступила на дне рождения Лиды. Праздновали в ресторане. Я приехала к началу застолья в своем лучшем темно-синем костюме с жемчужной брошью. При мне были выписки из банка – все мои переводы денег на Настину карту.
Почти все уже были в сборе. Когда я подошла к столу, гул разговоров оборвался. Гости замолчали и уставились на меня. В их глазах плескалась такая густая, осязаемая жалость, что мне захотелось открыть окно.
Настя подскочила со своего места.
– Ой, мамочка приехала! – она больно схватила меня под локоть, потянула к стулу. – Садись рядышком. Официант! Уберите бокал, маме алкоголь нельзя с ее диагнозом, принесите клюквенный морс!
Я села. Поправила салфетку.
И тут с другого конца стола Костя поинтересовался, жуя кусок буженины:
– Теть Нин, а мы тут обсуждаем… Настюха говорит, вы дачу в Конаково продаете? Ну и правильно, тяжело вам уже грядки полоть, а Настя все по доверенности сама сделает, вам и ездить не придется в МФЦ.
Вот оно что… Дача. Я думала, что Настя на трешку позарилась, а тут вон оно как…
Я медленно отодвинула стул и встала. Настя дернулась, попыталась ухватить меня за край пиджака:
– Мама, сядь, тебе нехорошо…
– Руки убери, – рыкнула я, и Настя отдернула пальцы, словно обожглась.
Все смотрели на меня.
Я расстегнула сумочку. Достала сложенные вчетверо распечатки переводов. Размахнулась и бросила их прямо на стол.
– Вот выписки. Все суммы, которые я ей переводила, – я смотрела не на дочь, а на виновницу торжества, – деньги она мне так и не вернула.
Настя издала какой-то странный сдавленный звук.
– Дачу свою я не продам, – я наконец посмотрела на дочь, – и доверенность оформлять на тебя не буду. Так что разбирайся со своими микрокредитами как-нибудь сама. Продай что-нибудь, например. Но делать из меня выжившую из ума не надо, хорошо?
Настя сидела с открытым ртом, а потом вскочила.
– Ах ты… – она с шумом втянула воздух, лицо ее перекосило. – Да откуда ты…
И тут она опомнилась.
– Ты… Ты за свои метры и за огород трясешься! Да пусть они провалятся вместе с тобой!
Выступив так, она схватила с соседнего стула свою сумочку и, с силой оттолкнув официанта с подносом, выбежала вон.
Я аккуратно поправила воротник блузки. Никто за столом не проронил ни слова. Я кивнула Лиде, развернулась и пошла к выходу.
С этих пор прошло восемь месяцев. В моей трехкомнатной квартире тихо. Слышно только, как тикают настенные часы в коридоре да гудит закипающий на плите чайник.
Родня звонит постоянно, извиняется. А Настя… Настю я больше не видела. От Нади знаю, что квартиру, которую мы с мужем ей подарили, забрали за долги. Сейчас она снимает комнату в коммуналке. Мы не созваниваемся.
Я защитила себя. Я отбилась от грязной, липкой паутины, которую сплела моя дочь. Но сделала это на глазах у всей семьи.