Осенний дождь безжалостно хлестал по высоким окнам сталинской высотки, размывая огни вечерней Москвы в мутные желтые пятна. В просторной, некогда роскошной гостиной, наполненной запахом старых книг, лаванды и увядающих лилий, царил полумрак.
Анна Константиновна сидела в своем любимом вольтеровском кресле. Ее глаза были закрыты, дыхание казалось поверхностным и слабым, а тонкие руки с выступающими венами безвольно покоились на шерстяном пледе. Ей было семьдесят два года, и последние несколько месяцев она искусно играла роль угасающей, потерявшей связь с реальностью старухи. Врачи действительно диагностировали у нее легкую сердечную недостаточность, но старческая деменция, о которой шептались ее дети, была лишь удобной ширмой. Ширмой, за которой Анна Константиновна пряталась, чтобы увидеть истинное лицо тех, кому отдала всю свою жизнь.
Она услышала щелчок замка. В прихожей раздались голоса. Они пришли. Все трое.
Первым в гостиную вошел Игорь — старший сын, сорокапятилетний бизнесмен, чьи проекты всегда балансировали на грани гениальности и финансового краха. За ним, цокая каблуками, вплыла Елена — сорокалетняя ухоженная женщина, чья жизнь состояла из бесконечных жалоб на мужа-неудачника и поисков виноватых в ее неудавшейся судьбе. Последним, нехотя переступая порог, появился Максим — младший, тридцатипятилетний свободный художник, давно живущий за чужой счет где-то на Бали, но спешно прилетевший по первому зову, когда запахло большими деньгами.
— Спит? — шепотом спросил Игорь, снимая дорогое пальто и бросая его на антикварную кушетку.
— Врач сказал, она теперь почти всегда спит. Таблетки сильные, — отозвалась Елена. Она подошла к матери, холодно посмотрела на ее осунувшееся лицо и, не дрогнув, поправила плед. — Выглядит ужасно. Боюсь, это вопрос пары недель.
Анна Константиновна не шевельнулась. Ее сердце, о котором так пеклись врачи, сейчас отбивало ровный, холодный ритм.
— Пары недель? — Максим усмехнулся, усаживаясь на кожаный диван. — Ленка, ты оптимистка. Я взял билет с открытой датой, но у меня выставка в конце месяца. Нам нужно все решить сейчас. Я не собираюсь торчать в этой пыльной берлоге до зимы.
— Согласен, — Игорь нервно потер руки. — Бизнес не ждет. У меня наклевывается крупный тендер, нужны оборотные средства. Эта квартира стоит не меньше ста миллионов. Плюс антиквариат. Плюс дача в Переделкино. И папины коллекции. Если мы все грамотно распределим, то избежим налоговых проволочек.
Анна Константиновна слушала, как ее собственные дети, которых она вынашивала, лечила от простуд, ради которых не спала ночами, деловито потрошат ее жизнь, пока она сама еще дышит.
— Подождите, — Елена скрестила руки на груди. — Какая продажа квартиры? Я рассчитывала, что мы с Костиком переедем сюда. Моя трешка на окраине уже давно нам мала, а дети растут. Я — единственная дочь. Я ухаживала за матерью… ну, то есть, я звонила ей каждую неделю! А вы где были?
— Лена, не смеши меня, — грубо оборвал ее Игорь. — Твой Костик — хронический банкрот. Вы угробите эту квартиру за год. Квартиру мы продаем, деньги делим на три части. Но! — он поднял палец. — Поскольку я старший и несу ответственность за сохранение капитала, папина коллекция золотых монет и картины достаются мне.
— С хрена ли?! — вскочил Максим, забыв о своей напускной интеллигентности. — Картины мои! Я в искусстве разбираюсь лучше вас обоих. Я их вывезу за границу, там они уйдут в три раза дороже на аукционе.
Началась ссора. Голоса становились все громче, забыв о правилах приличия и о том, что в комнате находится “умирающая” мать. Они кричали, брызгая слюной, вспоминали старые обиды, детские драки за игрушки, которые теперь превратились в драки за квадратные метры в центре столицы и хрустальные люстры.
Анна Константиновна приоткрыла глаза сквозь опущенные ресницы. Картина была жалкой и страшной одновременно.
— Хватит! — вдруг завизжала Елена, доставая из сумочки блокнот и ручку. — Давайте как цивилизованные люди! Запишем все активы и проведем жеребьевку.
Она начала лихорадочно вырывать из блокнота желтые листки бумаги.
— Это — на немецкое пианино! — она подошла к инструменту и прилепила бумажку на лакированную крышку. — Это — на столовое серебро.
Игорь выхватил у нее блокнот.
— Тогда я застолблю дубовый кабинет отца и всю библиотеку. Там одни прижизненные издания классиков стоят как чугунный мост!
В течение часа гостиная превратилась в абсурдный театр. Желтые, розовые и зеленые стикеры с инициалами «И», «Е» и «М» пестрели на всем: на старинных вазах, на тяжелых бархатных шторах, на картинах Айвазовского и Шишкина, даже на массивных часах с маятником, которые мерно отсчитывали время.
Они делили всё. Они спорили из-за фарфоровых сервизов и хрустальных бокалов. Они торговались за каждую серебряную ложку.
— А что будем делать с матерью? — вдруг спросил Максим, наклеивая стикер на бронзовую статуэтку. — Если мы продаем квартиру прямо сейчас, куда ее?
Повисла неловкая пауза. Все трое посмотрели на спящую в кресле женщину.
— Есть отличный пансионат в Подмосковье, — быстро нашелся Игорь. — «Тихая гавань». Там хороший уход, природа. Я могу оформить документы за пару дней. У меня там связи.
— Это же дом престарелых! — ахнула Елена, но в ее голосе не было сострадания, скорее страх перед осуждением знакомых. — Что люди скажут?
— Люди скажут, что мы обеспечили ей профессиональный медицинский уход, — отрезал Игорь. — Ты сама готова менять ей памперсы?
Елена брезгливо поморщилась и промолчала.
— Вот и всё. Завтра вызываю нотариуса, оформляем генеральную доверенность. Она в таком состоянии, что подпишет не глядя, даже не поймет, что это.
Анна Константиновна поняла, что больше ждать нечего. Спектакль был окончен. Занавес пора было опускать.
Она медленно открыла глаза. Затем, разрушая иллюзию своей немощности, спокойно и твердо откинула шерстяной плед.
Дети замерли. Елена выронила из рук очередную пачку липких бумажек.
— Мама? — неуверенно произнес Игорь. — Ты… ты проснулась? Тебе воды принести?
Анна Константиновна встала. Она не опиралась на трость, не сутулилась. Перед ними стояла не умирающая старуха, а властная, статная женщина с ледяным взглядом, от которого у всех троих по спине пробежал холодок.
— Воды мне не нужно, Игорь, — голос Анны Константиновны был звонким, без малейшей дрожи. — А вот вам, боюсь, понадобится валерьянка. Или что покрепче.
Она медленно прошлась по комнате, снимая желтый стикер с антикварного столика и брезгливо бросая его на пол.
— Мамочка, тебе нельзя вставать… — пролепетала Елена, делая шаг назад.
— Сядь, Лена, — скомандовала мать так, что та моментально рухнула на стул. — Все сядьте.
Игорь и Максим переглянулись, но подчинились. В воздухе запахло грозой, куда более страшной, чем та, что бушевала за окном.
— Я слушала вас битый час, — начала Анна Константиновна, заложив руки за спину. — И знаете, я даже не плакала. Я просто пыталась понять, в какой момент я вырастила стервятников. Вы делили мои вещи, мою квартиру, мою жизнь, наклеивая на них бумажки, словно в дешевом супермаркете. Вы уже отправили меня в приют и продали мой дом.
— Мама, ты не так все поняла! — попытался вмешаться Игорь, натягивая на лицо деловую улыбку. — Мы просто обсуждали гипотетические варианты на случай… ну, сама понимаешь.
— Замолчи. — Одно слово прозвучало как выстрел. Игорь осекся. — Вы делили наследство. Что ж, давайте поговорим о наследстве. Вы думаете, что ваш отец, царство ему небесное, оставил нам горы золота? Вы думаете, что эта квартира — ваша золотая жила?
Анна Константиновна подошла к тяжелому дубовому секретеру, открыла его ключом, который всегда носила на шее, и достала толстую картонную папку. Она бросила ее на стеклянный журнальный столик прямо перед детьми. Папка с глухим стуком приземлилась на столешницу.
— Откройте.
Игорь, как старший, дрожащими пальцами развязал тесемки. Внутри лежали десятки документов с синими печатями, банковские выписки, закладные и судебные решения.
— Что это? — нахмурился Максим, заглядывая через плечо брата.
— Это, дорогие мои дети, страшная правда, от которой я оберегала вас последние пятнадцать лет, — спокойно произнесла Анна Константиновна, садясь обратно в кресло, но теперь уже как судья, а не как жертва. — Начнем с тебя, Игорь. Твой гениальный бизнес. Помнишь, десять лет назад ты был на грани банкротства и тебе грозила тюрьма за растрату средств инвесторов?
Игорь побледнел.
— Ты думал, что чудесным образом нашел бизнес-ангела? Это я заложила дачу в Переделкино и взяла под нее огромный кредит, чтобы закрыть твои долги и спасти тебя от колонии. Дача давно принадлежит банку. Я просто платила аренду новым владельцам, чтобы вы летом могли жарить там шашлыки и играть в идеальную семью.
Игорь отшатнулся, словно его ударили наотмашь.
— Теперь ты, Леночка, — мать повернулась к побелевшей дочери. — Ты так сокрушалась о столовом серебре и маминых бриллиантах? Загляни в шкатулку. Там качественные фианиты и мельхиор. Настоящие драгоценности были проданы пять лет назад. Твой ненаглядный Костик проиграл в подпольном казино астрономическую сумму. К вам в дом собирались прийти серьезные люди. Я выкупила жизнь твоего мужа и спокойствие твоих детей.
Елена закрыла лицо руками и тихонько заскулила.
— Ну а ты, Максимка, — Анна Константиновна перевела взгляд на младшего. — Твои выставки в Европе, твое безбедное существование “свободного художника”… Твои картины никому не нужны. Их тайно покупала через подставных лиц я, чтобы ты не спился от невостребованности.
В комнате повисла мертвая тишина. Слышно было только, как тяжелые капли дождя бьются о стекло.
— Но квартира… — хрипло выдавил Игорь. — Квартира в центре Москвы… Она же стоит миллионы.
Анна Константиновна усмехнулась. В этой улыбке было столько боли и столько освобождения одновременно.
— Квартира, Игорь, уже год как продана.
— Что?! — вскричали все трое одновременно.
— Продана, — повторила она. — По договору пожизненного содержания с иждивением, но с хитрым условием. Покупатель — крупная инвестиционная компания. Деньги, которые я получила за нее, ушли на погашение кредитов, взятых на спасение ваших никчемных жизней, и на оплату моих сиделок и врачей. Да, я не умираю, но лечение стоит дорого. По условиям договора, я имела право проживать здесь до своей смерти или до момента, пока сама не решу съехать.
Анна Константиновна встала и подошла к окну, глядя на мокрый, блестящий асфальт далеко внизу.
— Я планировала умереть здесь, думая, что оставляю вам чистый лист. Я хотела, чтобы вы никогда не узнали о том, каким дерьмом был ваш отец, который оставил после себя только долги, и сколько сил мне стоило создать для вас эту иллюзию богатства и благополучия. Но сегодня… Сегодня вы показали мне, чего стоите на самом деле.
Она обернулась. В ее глазах больше не было любви. Была только усталая пустота.
— Вы делили шкуру неубитого медведя, даже не поинтересовавшись, жив ли сам медведь. Вы хотели сдать меня в богадельню. Вы наклеили ценники на мою жизнь. Что ж. Наслаждайтесь.
Она прошла в коридор. Дети сидели словно парализованные, не в силах осмыслить масштаб катастрофы.
Из прихожей Анна Константиновна выкатила небольшой, заранее собранный чемодан на колесиках.
— Куда ты? — прошептала Елена, размазывая по щекам дорогую тушь.
— Я уезжаю, Лена. К своей сестре в Вологду. Там чистый воздух, нет антиквариата, и никто не будет ждать моей смерти. Я написала заявление в инвестиционную компанию об освобождении жилплощади. У вас есть ровно сорок восемь часов, чтобы собрать свои вещи и убраться из чужой квартиры.
— Мама, ты не можешь так с нами поступить! — Игорь вскочил, его лицо исказилось от ярости и паники. — У меня тендер! У меня кредиты! Нас вышвырнут на улицу!
— Вы уже на улице, Игорь, — спокойно ответила Анна Константиновна, надевая плащ. — Я отдала вам все. Свою молодость, свои деньги, свою квартиру. У меня больше ничего нет. Вы свободны.
Она открыла входную дверь. Холодный сквозняк ворвался в душную гостиную, срывая со старинного пианино желтый липкий стикер с буквой «Е». Бумажка закружилась в воздухе и упала на пыльный ковер.
— Прощайте, — сказала Анна Константиновна.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком.
В огромной, чужой теперь квартире остались трое взрослых людей. Они сидели среди фальшивых бриллиантов, проданных картин и заложенных стен, глядя друг на друга с первобытным ужасом. Наследство было поделено. Правда была вскрыта. И эта правда не оставляла им ничего, кроме их собственного отражения в осколках старого, разбитого зеркала иллюзий.
А внизу, у парадного входа, Анна Константиновна села в ожидавшее ее такси. Машина тронулась, увозя ее прочь от предательства, лжи и фальши. Впервые за сорок лет она вдохнула полной грудью, чувствуя, как с плеч спадает невероятная тяжесть. Дождь смывал с московских улиц осеннюю грязь, а Анна Константиновна просто смотрела в окно и улыбалась. Она была наконец-то по-настоящему свободна.