— Подвинь эту салатницу правее, она загораживает мне телевизор, — недовольно протянул Олег, не отрывая взгляда от экрана. — И почему салфетки лежат неровно?
Я молча переставила тяжелое хрустальное блюдо с оливье на другой край стола. Привычка сглаживать острые углы давно стала моей второй натурой. Моя рука случайно коснулась липкой клеенки под парадной скатертью, и по коже пробежал неприятный холодок нарастающего раздражения.
— Сейчас придут твои родственники, а у нас бокалы расставлены как в дешевой забегаловке, — продолжал зудеть муж, поправляя идеально выглаженный воротничок рубашки.
В прихожей раздался неуверенный звонок, избавивший меня от необходимости отвечать. На пороге топтались мама Галина, брат Егор и тетя Света, виновато протягивая пакеты с дешевыми фруктами. Олег встретил их дежурной улыбкой хозяина жизни, небрежно указав на места за большим дубовым столом.
Ужин начался с вязкого, осязаемого напряжения. Олег вальяжно откинулся на спинку стула, крутя в длинных пальцах пустую вилку, словно дирижерскую палочку. Он откровенно зевал, слушая робкий рассказ мамы о рассаде на даче, всем своим видом показывая крайнюю степень скуки.
Тетя Света нервно кашлянула, пытаясь перевести тему на ремонт в нашей квартире. Муж тут же оживился, начав в красках расписывать, сколько денег он лично вложил в эти обои и итальянский ламинат. Олег всегда умел создать атмосферу, в которой любой протест казался бы нелепым и крайне неблагодарным скандалом.
Он методично расспрашивал Егора о его скромной зарплате, снисходительно цокал языком и давал непрошеные советы. Брат нахмурился, до хруста сжав в руке тканевую салфетку, но промолчал, поймав мой умоляющий взгляд. Я порхала между кухней и гостиной, убирая грязные тарелки от закусок и готовясь подать главное блюдо. Тяжелая ткань кухонного фартука казалась невероятно грубой, она натирала влажную шею и невыносимо тянула к земле.
— Соня, мы тут скоро деревянную подставку жевать начнем, — громко заявил муж, когда я в очередной раз появилась в дверях. — У тебя там картошка на другой планете выращивалась?
— Уже несу, — спокойно ответила я, стараясь не сбить тяжелое дыхание.
Тяжелая эмалированная кастрюля неприятно давила на ладони даже через сложенные вдвое кухонные полотенца. Восемь литров густой солянки, успевшей остыть до терпимой теплоты, тяжело плескались внутри. Я крепче перехватила скользкие ручки, чувствуя, как влажная ткань блузки мерзко прилипла к спине после четырех часов у раскаленной плиты.
Я аккуратно опустила огромную емкость в самый центр стола. Металл глухо звякнул о дерево, по комнате поплыл густой, насыщенный аромат копченостей, каперсов и пряностей. Пальцы тут же свело от резкого расслабления, я незаметно растерла ноющие суставы.
Олег брезгливо отодвинул от себя глубокую тарелку и смерил меня тяжелым, оценивающим взглядом. Он даже не посмотрел на еду, его внимание сфокусировалось на моем уставшем лице, блестящем от кухонного пара.
— Могла бы и волосы в порядок привести перед приходом гостей, — выдал муж, надменно морща нос. — Выглядишь так, будто мешки с цементом разгружала, а не просто овощи порезала.
Родственники за столом замерли, перестав жевать. Я медленно сняла с шеи мокрый фартук, бросила его на спинку стула и посмотрела на свой идеально сервированный стол. Все это изобилие, хрусталь и многочасовой труд были созданы лишь для того, чтобы он мог сидеть во главе и играть роль великого благодетеля.
— Я готовила на двенадцать человек с раннего утра, — ровным тоном произнесла я. — Давай ты просто нальешь всем суп, раз уж так сильно спешил.
— Я? Налью? — Олег искренне рассмеялся, обведя взглядом моих родных, ища у них поддержки своей выходке. — Дорогая, я вообще-то зарабатываю деньги. Твоя единственная задача — сделать так, чтобы мне было эстетично на тебя смотреть.
Слово «эстетично» больно царапнуло слух. Внутри меня словно распахнулось окно в душной, запертой годами комнате, впуская резкий, освежающий сквозняк. Накопленная усталость вдруг испарилась, уступив место странной, звенящей легкости в теле.
Олег хищно прищурился, оглядывая меня с ног до головы, явно наслаждаясь своей абсолютной властью. Он решил, что пора поставить финальную, самую показательную точку в своем домашнем спектакле.
— «Ты растолстела!» — громко заявил муж при всей моей родне. Голоса и звон посуды моментально стихли. За окном громко проехала уборочная машина, и в этой неловкой паузе ее гул казался оглушительным. Олег самодовольно улыбался, уверенный, что сейчас я по привычке извинюсь за свой неприглядный вид и убегу плакать в ванную.
Я не стала опускать глаза и не произнесла ни единого слова в свое оправдание. Я молча подошла к столу, взяла кастрюлю за удобные металлические ручки и вылила на его уложенную гелем голову восемь литров супа.
Густой мясной бульон с мягким, сочным чавканьем обрушился на его широкие плечи. Кружочки лимона, каперсы и щедрые куски дорогой колбасы живописно разлетелись по белоснежной ткани рубашки. Крупная черная маслина комично застряла прямо на его переносице, а из левого уха медленно стекала густая сметана.
Мама Галина замерла с открытым ртом, так и не донеся вилку с огурцом до губ. Тетя Света побледнела, вцепившись побелевшими пальцами в край парадной скатерти.
Олег издал странный булькающий звук, удивительно похожий на кряканье подавившейся утки. Он попытался резко вскочить, но поскользнулся на куске соленого огурца, упавшем ему на брюки, и тяжело рухнул обратно на стул.
— Ты что творишь?! — завизжал он, отплевываясь от жирного бульона и вареного мяса. Его голос мгновенно потерял всю свою бархатную снисходительность, став пронзительно писклявым и жалким.
— Делаю обстановку более эстетичной, — совершенно спокойно ответила я, ставя пустую кастрюлю обратно на подставку. Гладкий металл ручек приятно холодил мои разгоряченные ладони.
Муж сидел, обтекая наваристой солянкой, его идеальная прическа превратилась в слипшийся сальный ком. От его былого величественного образа не осталось и следа, передо мной сидел просто грязный, растерянный мужик, облепленный капустой.
— Я этого так не оставлю! — прохрипел он, пытаясь смахнуть с плеча прилипший кусок картошки. — Ты абсолютно больная!
— Егор, передай ему салфетки, пожалуйста, — вежливо попросила я брата.
Егор, у которого подозрительно дрожали уголки губ от сдерживаемого хохота, молча пододвинул к Олегу толстую стопку бумажных полотенец. Муж трясущимися руками начал вытирать красное от ярости лицо, лишь сильнее размазывая сметану по щекам. Вся его напускная важность окончательно растворилась в супе.
Я повернулась к маме и тете Свете. Они смотрели на меня огромными глазами, в которых плескался легкий испуг пополам с нескрываемым, искренним восхищением.
— Олег сейчас пойдет в душ, а потом спокойно соберет свои чемоданы, — произнесла я, чувствуя, как окончательно расправляются плечи.
— Какие еще чемоданы?! — возмутился муж из-под смятого бумажного полотенца. — Это и моя квартира тоже!
— Поговорим об этом завтра с риелтором, когда ты отмоешься от еды, — отрезала я. Мой голос звучал на удивление твердо, без малейшей нотки сомнения или привычного страха.
Олег подскочил, опрокинув стул, и с громким топотом побежал в сторону ванной комнаты, оставляя на светлом ламинате жирные мокрые следы. Хлопнула дверь, щелкнула тяжелая задвижка, и вскоре оттуда донесся шум воды вперемешку с глухими ругательствами.
Я неспешно обошла стол и села на свое законное место, разгладив руками чистую скатерть перед собой. Дышать было легко и свободно.
— Ну что ж, главное блюдо слегка испорчено, — спокойно произнесла я, доставая из кармана телефон. — Егор, ты будешь пиццу с грибами или закажем шашлык?
Брат широко улыбнулся, придвигая к себе тарелку с остатками оливье.
— Давай большой шашлык, Соня. И добавь туда побольше острого соуса, сегодня отличный вечер.