— А я ее не хочу, мам! После того, как родила — ну не тянет! Не могу с ней больше! Пусть уезжает! А изменил я ей потому, что у меня потребность! Да, мужская потребность, которую я с ней удовлетворить не могу, потому как… — Костя рывком отвернулся на табурете от влетевшей на кухню матери. Всем корпусом, всей спиной своей он выражал непоколебимое упрямство и решительность молодого осла. Даже уши его, побледнев и заострившись, говорили о категоричности.
— Костя, она тебе жена, а как же ребенок…
— Господи… — Костя впился длинными паучьими пальцами себе в шевелюру, — ну как ты не понимаешь! Ну как я могу жить с женщиной, от которой у меня ничего внутри не оживает?!
Тут мать подбоченилась, словно этого и ждала, и кинулась на него коршуном:
— А ты об чём раньше думал, а? Об чём раньше, когда женился на ней и беременел?! Тогда, надо думать, всё оживало?! — кипятилась она, вся красная и вспотевшая.
— Отвяжись наконец! Прилипла, как конский репей! Не твоё дело!
— Не моё?.. — задохнулась мать и, тыча розовым пухлым пальцем на входную дверь завопила: — Сейчас же иди и возвращай её! Катись на вокзал следом! Бедная Оксанка после родов оправиться не успела, как с новорожденным должна домой к родителям уезжать?!
— Не сможем мы с ней вместе жить! — цедил Костя. — Как без любви? Лучше сразу разъехаться.
— Митя, поддержи меня! Чего ты молчишь! — вскинулась она и на мужа. — Жена только из роддома вышла, а он кобелирует! Каково по-твоему?
Отец выглянул из-за угла коридора, пригладил рано седеющую щетину, шлепнул губами.
— Не по-мужски это, Костя. Как есть не по-мужски. Тут мать права.
— Красно дякую и на этом! — отвесила ироничный поклон в его сторону Наталья Михайловна. — Права я в кои-то веки, надо же! Это все твое воспитание, идол проклятущий! Твоё, да, и не надо на меня моргать своими гляделками. Ты сыном отродясь не занимался, мужской чести и ответственности его не учил, — напирала она на мужа, тыча ногтем ему в живот и взбешенно сверкая глазами. — Вот и вышло что вышло! Нравится, а? Жена ему не такая! Не хочет он ее, видите ли! Да кому надо знать что ты хочешь, хотелкин ты наш! Ты ребенка родил, хотелки на этом закончились, и наступила ответственность! А ты — ишь! — хвост набок и пошел по каким-то там «прости господи»!
— Нет, это уже невыносимо! — вскричал Костя и резко направился к двери, — Не лезь не в свое дело, это моя жизнь! — громыхал он, обуваясь и проверяя по карманам на месте ли ключи и банковские карты.
— Куда собрался?
— Да хоть к «прости господи», как ты говоришь.
— А Оксана? Ее догонять не будешь?
— Нет!
Он взялся за ручку двери, и когда уже, выходя, закрывал ее, ему понеслись во след рыдающие слова матери:
— Ты еще пожалеешь! Я не удивлюсь, если Оксана всю связь разорвет с тобой, я ее понимаю! Еще сам захочешь ее вернуть, да поздно! Позорище!
Хлопок двери прозвучал как выстрел. Наталья Михайловна еще несколько секунд стояла посреди кухни, глядя на закрытую дверь, потом медленно опустилась на табурет, который только что освободил сын. Слезы, наконец, прорвали плотину и хлынули по ее пухлым щекам, смешиваясь с капельками пота на верхней губе.
— Вот видишь, — тихо сказал Матвей Петрович, появляясь в дверях. В руках он держал кружку с газировкой, которую так и не выпил. — Видишь, до чего докричалась.
— Это я докричалась? — вскинулась Наталья Михайловна, но голос ее уже не звенел, а сипел, сорванный криком. — Это я, да? Это ты сына вырастил тряпкой! Я всю жизнь в нем души не чаяла, а он… он…
Она не договорила, махнула рукой и уткнулась лицом в ладони. Плечи ее вздрагивали. Матвей Петрович постоял, постоял, потом тяжело вздохнул, подошел, положил свою большую шершавую ладонь ей на затылок. Так они сидели несколько минут — он молчал, она плакала.
— И что теперь? — спросила наконец Наталья Михайловна, поднимая опухшее лицо. — Оксана с ребенком одна. Костька наш… урод. А я? Я-то что?
— А ты успокойся, — сказал муж, убирая руку. — Война войной, а обед по расписанию. Пойду картошку почищу.
— Ты бы еще в гараж свой ушел! — снова завелась было она, но тут же осеклась. Силы кончились.
Оксана уехала к себе в Беларусь. Наталья Михайловна узнала об этом от нее самой — Оксана позвонила, когда уже пересекла границу. Голос у нее был ровный, спокойный, без единой слезинки, и это пугало больше, чем если бы она рыдала в трубку.
— Наталья Михайловна, вы не волнуйтесь, мы доехали, — сказала она. — Мама встретит на вокзале. Все будет хорошо.
— Оксаночка, золотце мое, — запричитала Наталья Михайловна, прижимая трубку к уху так сильно, будто это могло удержать сноху. — Ты прости нас, ради бога. Прости дурака. Он одумается, вот увидишь. Погоди немного, дай ему время…
— Не надо, Наталья Михайловна, — перебила Оксана. — Я уже наждалась. И ребенку спокойнее будет. Там у нас, дома, спокойнее. И мама поможет.
— Ты нас не бросай, слышишь? — не унималась свекровь. — Мы ж тебя любим. Я тебя как дочь…
— Спасибо вам за всё, — сказала Оксана, и в голосе ее на секунду прорезалась теплота, но тут же погасла. — Я позвоню, когда доеду до дома. Покажите Костику дочку, когда созвонитесь, я вам выслала фото. Я не против.
Наталья Михайловна хотела еще что-то сказать, но в трубке уже раздались гудки. Она опустила телефон, посмотрела на экран — вызов завершен. Весь следующий месяц она жила в каком-то полусне. Днем — работа, вечером — домашние хлопоты, а в промежутках — бесконечные, изматывающие разговоры с Костей. Она зудела над ним каждый день. Костя съехал от родителей к знакомому, снял у него комнату. Сначала он отвечал нехотя, односложно, но Наталья Михайловна была упряма, как танк.
— Мам, я занят.
— Чем ты занят? Тем, что жизнь свою ломаешь? Ты дочку хоть желаешь увидеть?
Костя молчал.
— Оксана видео присылает, — продолжала она, не дожидаясь ответа. — Такая девочка растет, Костик. Улыбается уже. На тебя похожа, нос такой же, курносый. Ты бы посмотрел…
— Мам, не начинай, — глухо говорил Костя.
— А что не начинать? Я тебе правду говорю! Не для себя стараюсь, для вас! Вы ж семья! Ты как себе жизнь представляешь? В тридцать лет один, с горем пополам снимаешь какую-то конуру, а Оксана с твоей же дочкой в Беларуси одна…
— Я алименты буду платить, — перебивал Костя.
— Алименты! — взрывалась Наталья Михайловна. — Алименты — это не отцовство! Ты отцом быть хочешь или просто кошельком? Кость, ты подумай…
И так каждый день. Капало, капало, капало. Наталья Михайловна и сама не заметила, как в сыне что-то надломилось. Или, может, не надломилось, а проросло — то зерно сомнения, которое она упорно засевала в него своими разговорами. Однажды вечером он позвонил сам, что было редкостью.
— Мам, — сказал он. Голос был странный, будто он на что-то решился. — А ты думаешь, если я… ну, съездить к ней? Поговорить?
Наталья Михайловна аж присела на стул, чтобы не упасть.
— Думаю, Костя, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ликовало. — Думаю, что это единственное, что ты сейчас можешь сделать по-мужски.
— А если не захочет?
— Захочет, — твердо сказала Наталья Михайловна, хотя в душе снова зашевелился червячок сомнения. — Ты главное — не пасуй. В ноги упади, если надо. Скажи, что дурак, что понял всё, что жить без них не можешь.
— А если я не могу только без дочки жить? Да и по Оксанке как-то соскучился. — спросил Костя, и в голосе его прозвучало столько тоски, что Наталья Михайловна почувствовала, как сжимается сердце.
— Вот и скажи ей это, — ответила она мягко. — Самое главное. Остальное приложится.
— Поеду, — сказал Костя после долгой паузы. — Только… ты со мной, мам? Я один боюсь, язык заплетется.
Наталья Михайловна закрыла глаза. С одной стороны, она понимала: взрослый мужик, тридцать лет, должен сам разбираться со своей жизнью. С другой — если она не поедет, если не подстрахует, всё может пойти прахом. Сын — не боец. Слова нужные подберет не те, начнет мямлить, Оксана его гордого и не пустит на порог.
— Конечно, поеду, — сказала она. — Мы все поедем. Отец за руль сядет.
— А надо всем? — замялся Костя.
— Надо, — отрезала Наталья Михайловна. — Чтоб видели мы все, как ты прощения просишь. Чтоб запомнил. И чтоб она видела — мы за нее горой.
Матвей Петрович, когда узнал о плане, долго молчал. Потом спросил:
— А может, не надо нам туда? Сами разберутся? Чужая семья, она…
— Какая чужая? — вскинулась Наталья Михайловна. — Это наша семья! Внучка наша! И Оксана — дочь нам, я так считаю. Если мы сейчас не поможем, потом поздно будет.
Матвей Петрович вздохнул, почесал затылок и пошел проверять машину. Через три дня, в пятницу вечером, они выехали. «Логан» был набит под завязку: в багажнике — гостинцы для Оксаниной мамы, домашние заготовки Натальи Михайловны, детские вещи, которые она купила. Костя сидел на заднем сиденье, нервно теребил ремень безопасности и смотрел в окно на убегающую трассу. Наталья Михайловна на переднем сиденье то и дело оборачивалась к нему, подбадривая взглядом.
— Не ссы, — сказал Матвей Петрович, когда они уже подъезжали к границе. Неожиданно, по-своему, но как-то по-отцовски. — Что будет, то будет. Ты главное — правду говори.
— Я и буду, — буркнул Костя из-за спины.
Наталья Михайловна промолчала, но про себя подумала: «Эх, сынок. Правда твоя сейчас — последнее дело. Ты прощения просить едешь, а не правду о своей мужской потребности рассказывать».
Границу проехали быстро. Белорусская сторона встретила их ровным асфальтом и аккуратными, прибранными деревеньками. Наталья Михайловна смотрела по сторонам и думала: вот где Оксана выросла. В этой чистоте, в этом порядке. И как ей, такой основательной, такой домашней, было с нашим Костей, вечно раздолбаем? Как она вообще его терпела столько времени?
Оксанин дом стоял на окраине небольшого городка. Белый, с синими ставнями, окруженный высоким забором из профнастила. Когда «Логан» остановился у калитки, Наталья Михайловна увидела, как задернулась занавеска на окне. Значит, видели, ждали — или, наоборот, опасались.
— Ну, с богом, — сказал Матвей Петрович, выключая двигатель.
Костя вышел из машины последним. Стоял у калитки, переминался с ноги на ногу, как школьник перед кабинетом директора. Наталья Михайловна взяла его за руку — холодная, дрожит.
— Пойдем, — сказала она твердо. — Нечего стоять.
Калитка открылась не сразу. Им открыла Оксанина мама, Людмила — женщина крепко сбитая, низенькая, волосы курчявые черные — похожая на казачку не только своим видом, но и проницательными, зоркими глазами. Оксана пошла в нее — та же стать, та же прямая спина.
— Здравствуйте, — сказала она без улыбки. — Проходите.
Их провели в дом. На кухне, в углу, стояла Оксана. Она держала на руках дочку — та спала, уткнувшись носом в материнское плечо. Оксана не двинулась с места, не поздоровалась, только смотрела на вошедших тяжелым, неподвижным взглядом. За месяц без мужа она словно бы еще больше окрепла, еще плотнее сбилась — плечи шире, руки сильнее, налитые, лицо спокойное, как у статуи. И только в уголках губ затаилась горечь.
Костя остановился в дверях, не в силах сделать шаг. Смотрел на дочку, на жену, и лицо его медленно менялось — от испуга к вине, от вины к боли.
— Здравствуй, Костя, — сказала Оксана. Голос ее звучал ровно, как струна. — Зачем приехал?
— Оксан… — начал он и запнулся. Язык и правда заплетался, как он и боялся.
Наталья Михайловна стояла за его спиной, готовая в любой момент подхватить, подсказать, поддержать. Но в этот раз она решила молчать. Пусть сам. Хоть что-то в этой жизни он должен сделать самостоятельно.
Костя переступил с ноги на ногу, сглотнул. Потом вдруг шагнул вперед, протянул руки к дочери, но не посмел взять.
— Я соскучился, — сказал он тихо. — По вас обеим. Очень.
— За месяц? — спросила Оксана, и в голосе ее промелькнуло что-то похожее на усмешку.
— Я дурак, — сказал Костя. Слова лились тяжело, будто он вытаскивал их из самого себя, из какой-то глубокой, темной дыры. — Я всё понял. Я без вас… не могу.
— Не можешь? — переспросила Оксана. — А говорил — не тянет. Говорил — не оживает ничего. — Она говорила спокойно, почти беззлобно, но каждое слово падало, как камень. — Ты зачем приехал, Костя? Жалеть тебя? Или уговаривать меня вернуться, чтобы ты снова через два месяца сказал, что я тебе противна?
— Не скажу, — выдохнул Костя. — Обещаю.
— Обещания твои… — Оксана отвернулась, стала укачивать дочку, хотя та и так спала крепко. — Ты не подумал, может, мне уже не надо? Может, мне здесь спокойнее?
Наталья Михайловна чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела вмешаться, но Матвей Петрович, стоявший сзади, легонько сжал ей локоть. Не лезь, мол.
— Оксана, — сказал Костя, и голос его вдруг стал тверже. — Я не знаю, как объяснить. Я не умею. Но я хочу быть с вами. С ней, — он кивнул на дочку, — и с тобой. Я… я буду стараться.
— «Стараться» на работе нужно, — сказала вдруг мать Людмила, и все повернулись к ней. — А семья — это или есть, или нет.
— Мама, — тихо сказала Оксана.
— Что — мама? — Людмила Петровна скрестила руки на груди. — Он месяц назад какую-то бабу на сторону понес, жену с младенцем бросил, а теперь приехал с мамочкой и папочкой, чтобы его простили? Ты посмотри на него, Оксана. Он и сейчас не знает, чего хочет. Ему мама сказала — он и приехал.
— Это неправда! — выкрикнул Костя. — Я сам решил!
— Сам? — усмехнулась Людмила Петровна. — Ну-ну.
Наталья Михайловна почувствовала, как вспыхнула. Хотела ответить, защитить сына, сказать этой круглой бабенке, что не ее дело, что она вообще не знает, как Костя мучился, как страдал. Но слова застряли в горле. Потому что, если честно, Людмила Петровна была права. Костя приехал не потому, что сам понял, а потому что мать его доконала. И Оксана это видела. И Людмила Петровна видела. И даже Матвей Петрович, похоже, знал.
— Ладно, — сказала вдруг Оксана. Все замолчали. — Ладно, Костя. Оставайся сегодня. Поговорим завтра.
— Я… — начал он.
— Завтра, — повторила Оксана твердо. И вышла из кухни с ребенком на руках, оставив их стоять посреди чужого дома.
Ночь они провели в маленькой комнате для гостей. Наталья Михайловна не спала — лежала на узкой раскладушке, смотрела в беленый потолок и слушала, как рядом вздыхает и ворочается с боку на бок Костя. Матвей Петрович сопел рядом, и только он, кажется, спал спокойно — мужики умеют отключаться, когда нужно.
Утром Оксана вышла к ним на кухню, накормила завтраком — сама, молча, поставила на стол тарелки с домашней колбасой, сыром, свежим хлебом. Костя сидел, не притрагиваясь, смотрел на нее затравленно.
— Я не хочу вас терять, — сказал он вдруг, когда все уже доели. — Если ты… если ты меня примешь. Я буду приезжать. Каждые выходные. Я хочу быть отцом.
Оксана долго молчала. Мешала ложкой чай в кружке, смотрела на эту ложку, будто там было написано решение всей ее жизни.
— Не надо каждые выходные, — сказала наконец. — Это дорого. И далеко.
— Мне не жалко, — быстро сказал Костя.
— А мне жалко, — ответила Оксана, и в голосе ее прозвучала усталость. — Жалко тебя. И себя жалко. Я не знаю, Костя. Я не знаю, смогу ли я тебе поверить. Но… — она подняла глаза на Наталью Михайловну, и в этом взгляде было что-то, от чего сердце свекрови сжалось. — Но ради дочки… ради нее я попробую.
— То есть? — не понял Костя.
— Вернусь, — сказала Оксана. — Попробуем еще раз.
Костя вскочил, опрокинув стул, хотел броситься к ней, обнять, но Оксана подняла руку — стоп.
— С условием, — сказала она жестко. — Никаких «потребностей» на стороне. Никаких ночей с друзьями до утра. Ты придешь с работы — ты с семьей. Ты понял?
— Понял, — выдохнул Костя.
— И если я пойму, что не могу… если я пойму, что ты мне противен так же, как я тебе, — я уйду навсегда. И ты меня не вернешь. Ни ты, ни мама твоя, никто.
— Понял, — повторил Костя.
Наталья Михайловна сидела, боялась шевельнуться. Матвей Петрович кашлянул в кулак.
— Ну и ладненько, — сказал он. — Собирайтесь тогда.
Сборы были недолгими. Людмила Петровна собрала дочери сумку с вещами, сурово поджав губы, и на прощание сказала ей что-то на ухо, чего никто не расслышал. Оксана кивнула, поцеловала мать в щеку.
Всю дорогу обратно Оксана молчала. Сидела на заднем сиденье рядом с Костей, дочка спала у нее на руках, и она смотрела в окно на уходящую белорусскую землю — на аккуратные поля, на березовые рощи, на домики с петухами на крышах. Наталья Михайловна то и дело оборачивалась, пыталась поймать ее взгляд, но Оксана смотрела только вперед или в окно, но не на свекровь.
«Вернули», — думала Наталья Михайловна, и сердце ее наполнялось странной, тревожной радостью. Сделали. Удалось. А в глубине, где-то на самом дне, шевелился холодный червячок: «Надолго ли?»
Въехали обратно в квартиру уже затемно. Наталья Михайловна суетилась на кухне, грела ужин, раскладывала по тарелкам, но делала всё это как-то тихо, почти беззвучно — боялась спугнуть то хрупкое, что образовалось в доме после возвращения. Оксана прошла в спальню, положила дочку в кроватку, долго стояла над ней, поправляя одеяльце. Костя мялся в коридоре, не зная, куда себя деть.
— Иди помой руки, — сказала ему Наталья Михайловна негромко. — Сейчас есть будем.
Первые дни всё шло по какому-то странному, накатанному сценарию. Оксана занималась ребенком — кормила, купала, гуляла. Костя ходил на работу, возвращался, старательно мыл за собой посуду, пытался брать дочку на руки. Девочка сначала плакала, не узнавала отца, но постепенно привыкла, начала улыбаться, тянуть ручки. Костя носил ее по комнате, показывал игрушки, что-то рассказывал, и в эти минуты на лице его появлялось что-то светлое, почти детское.
— Смотри, мам, — говорил он, заходя на кухню с ребенком на руках. — Она меня уже узнает. Улыбается.
— Узнает, — кивала Наталья Михайловна, и сердце ее оттаивало.
Но между Костей и Оксаной стояла стена. Невидимая, но ощутимая, как стекло. Они разговаривали — о ребенке, о быте, о планах на выходные. Говорили вежливо, спокойно, но без того тепла, которое было раньше. Оксана убирала со стола, мыла полы, стирала пеленки — делала всё, что должна делать хозяйка. Но делала это механически, без души, как машина. Костя пытался касаться ее — взять за руку, обнять за плечи, но каждый раз чувствовал, как она напрягается, как тело ее становится твердым и недоступным.
— Оксан, — сказал он однажды вечером, когда они остались в спальне одни. Дочка уже спала, в комнате горел только ночник, отбрасывая мягкие тени на стены. — Оксан, может… ну, ляжем? Как раньше? Вдвоем.
Оксана сидела на краю кровати, расчесывала волосы — длинные, тяжелые, как у матери, которые она всегда распускала только на ночь. Она не обернулась, продолжала водить расческой.
— Я устала, Кость, — сказала она ровно. — Иди спать.
— Ну, не надо, если не хочешь, — заторопился он. — Я просто… мы же теперь вместе. Я хочу, чтобы всё как раньше было.
— Как раньше не будет, — ответила Оксана, и голос ее прозвучал глухо, будто из-под воды. — Ты же сам сказал, что не хочешь меня. Что у тебя… потребность, которую со мной не удовлетворишь.
— Я дурак, — выдохнул Костя. — Я тогда на эмоциях…
— Ты на правде, — перебила Оксана. — Ты правду сказал, Кость. Ты меня не хочешь. И я теперь это знаю. И лежать с тобой, зная это… я не могу. Извини.
Она легла, отвернулась к стене, натянула одеяло до подбородка. Костя постоял, постоял, потом вздохнул, выключил ночник и лег на свою половину кровати, глядя в потолок. Лежали они так долго, каждый думал о своем, и тишина между ними была тяжелая, как свинец.
Наталья Михайловна всё это чувствовала. Она видела, как Оксана сухо отвечает на Костины вопросы, как отодвигается, когда он садится слишком близко. Видела, как Костя пытается, старается, но с каждым днем становится всё мрачнее, всё тише.
— Ты бы помягче с ней, — сказала она ему однажды, когда они остались на кухне вдвоем. Оксана ушла гулять с коляской.
— Мягче? — Костя усмехнулся горько. — Я уже в лепешку расшибаюсь. Цветы несу, полы мою, с ребенком сижу. Она как каменная. Дотронуться до себя не дает.
— А ты думал, она после твоего… после всего сразу растает? — Наталья Михайловна понизила голос, хотя в квартире никого не было. — Ты ей время дай. Она женщина гордая. Ей переступить через себя надо.
— Мам, — Костя поднял на нее глаза, и в них была такая тоска, что Наталья Михайловна вздрогнула. — А если она не переступит? Мне что, всю жизнь с рыбой мороженой жить?
— Ты зачем женился? — жестко спросила Наталья Михайловна, и сама удивилась своему голосу. — Ты же сам хотел! Сам ребенка захотел! А теперь — «не хочу всю жизнь»?
— Я ребенка хочу, — сказал Костя тихо. — Я дочку люблю. А с ней… не знаю, мам. Не знаю.
Прошел месяц. Второй. Оксана была по-прежнему ровна, спокойна, вежлива. Она даже улыбалась иногда, но улыбка эта была какая-то чужая, дежурная, не идущая от сердца. Костя ходил серый, осунувшийся, перестал шутить, перестал рассказывать про работу. Они с Оксаной жили как соседи по коммуналке — вместе ели, вместе смотрели телевизор, вместе укладывали дочку спать, но между ними была пустота, которую ничем нельзя было заполнить.
Разговор произошел в субботу, в конце второго месяца. Наталья Михайловна как раз испекла пирог с яблоками. Костя возился в спальне с дочкой, слышно было, как он напевает что-то детское, смешит ее погремушкой.
— Оксаночка, — начала Наталья Михайловна, усаживаясь напротив. — Как вы ним?
— Нормально, — ответила Оксана, не отрывая взгляда от окна.
— Я вижу, ты… ну, как ты? С Костей?
Оксана помолчала. Потом повернулась к свекрови, и в глазах ее Наталья Михайловна увидела то, чего боялась больше всего — пустоту.
— Не получается, Наталья Михайловна, — сказала Оксана просто. — Я стараюсь. Но не получается. Я смотрю на него и вижу… не мужа. Чужого человека. Который меня предал. И ничего с собой сделать не могу.
— Доченька, — Наталья Михайловна подалась вперед, схватила ее за руку. — Время нужно. Всё пройдет, всё утрясется. Ты только не торопи…
— Время не лечит, — перебила Оксана, и голос ее стал жестким. — Время показывает, что будет дальше. Я два месяца живу с ним. Я вижу, как он старается. Я ценю. Но когда он меня касается… — она передернула плечами, как от озноба. — Меня тошнит. Я не могу себя пересилить. И не хочу. Я не для того родилась, чтобы через силу с мужчиной жить.
— А дочка? — выдохнула Наталья Михайловна. — А как же дочка?
— Дочку я никому не отдам, — твердо сказала Оксана. — Я ее сама подниму. Без него. Он может видеться, может помогать. Но жить с ним… не могу.
В этот момент в кухню вошел Костя с дочкой на руках. Девочка улыбалась, тянула ручки к бабушке, но Костя стоял как вкопанный, глядя на Оксану.
— Ты серьезно? — спросил он. Голос его дрожал. — Ты решила?
Оксана посмотрела на него. Долго, внимательно, как смотрят на человека, с которым прощаются навсегда.
— Решила, Кость, — сказала она. — Я тебя не виню. Я тебя простила, наверное. Но жить с тобой не могу. У меня внутри всё сжалось, когда ты… когда я узнала. И не разжимается. Прости.
Костя молчал. Девочка на его руках заерзала, захныкала, почувствовав напряжение. Он передал ее Наталье Михайловне, повернулся и вышел в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
Наталья Михайловна сидела, прижимая к себе внучку, и смотрела на Оксану. Та сидела прямая, красивая, чужая, и только по одной слезе, скатившейся по щеке, можно было понять, чего ей стоит эта твердость.
— Что ж ты, Оксана? — прошептала Наталья Михайловна. — Что ж ты так?
— А как надо? — Оксана вытерла щеку тыльной стороной ладони. — Жить с нелюбимым? Терпеть? Я лучше одна, чем с ним, но через силу. Да и нет у него ко мне любви, я как женщина это чувствую.
Она встала, вышла из-за стола, взяла у свекрови дочку.
— Я на неделе поеду, — сказала она спокойно. — Билеты посмотрю. Соберусь. Вы уж не сердитесь.
Наталья Михайловна не ответила. Сидела, смотрела на свои руки — пухлые, красные. Всю жизнь она терпела. Терпела мужа, терпела нужду в молодости, терпела, когда старший сын уехал в другой город и забыл про родителей. И думала, что так и надо, что это и есть женская доля. А теперь стояла перед ней Оксана — молодая, сильная, как казачка— и говорила: «Не хочу терпеть». И Наталья Михайловна вдруг почувствовала что-то, похожее на зависть.
Костя вернулся через час. Зашел на кухню, где мать все еще сидела за столом, уронил на стул ключи.
— Ну что, мам? — спросил он глухо. — Довольна? Вернули, называется.
— Я при чем? — тихо сказала Наталья Михайловна. — Я же как лучше хотела.
— А получилось как всегда, — Костя закрыл лицо руками. — Я не могу, мам. Я правда не могу с ней. Оксана права. Я ее не хочу. Физически. Когда она рядом, я чувствую себя… не знаю… виноватым. И ничего не чувствую. Кроме вины.
— Это у тебя, говорят, послеродовая депрессия бывает, — сказала Наталья Михайловна неуверенно. — Я в интернете читала. У мужчин тоже. Гормоны там… ну, что-то перестраивается. Ты не виноват.
Костя поднял на нее глаза, и в них была такая тоска, что Наталья Михайловна отвела взгляд.
— Физиология, мам, — усмехнулся он горько. — У мужиков физиология по-другому устроена, да? Я ей тоже про это скажу. Мол, не виноват я, у меня послеродовая депрессия, я потому и загулял, и потому теперь тебя хотеть не могу. Она поймет, — он усмехнулся, и усмешка эта была страшнее крика.
Наталья Михайловна заплакала. Плакала тихо, уткнувшись в рукав кофты, и Костя не утешал, не подходил, сидел на своем табурете, глядя в стену. В комнате за стеной возилась Оксана — слышно было, как она складывает вещи, как шелестит полиэтиленовыми пакетами. Собиралась.
Оксана уехала в среду. Костя был на работе, Наталья Михайловна прибежала проводить, когда Оксана уже стояла на такси с коляской и сумкой. Дочка спала, укутанная в тот самый плед, который Наталья Михайловна связала еще до ее рождения.
— Наталья Михайловна, — сказала Оксана, когда такси уже подъехало. — Вы не вините себя. И Костю не вините. Не получилось. Бывает.
— А ты как же? — спросила Наталья Михайловна, вытирая слезы. — Одна-то?
— Не одна, — Оксана посмотрела на дочку, и впервые за долгое время в глазах ее появилась мягкость. — С ней. И всё будет хорошо. Приезжайте, если захотите. Я не прогоню. И Костя пусть приезжает, когда захочет. Я не против.
Такси тронулось. Наталья Михайловна стояла у подъезда, смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом. Потом поднялась в квартиру — пустую, чужую, пахнущую уже не молоком и детскими вещами, а пустотой. Села на кухне, на тот самый табурет, где еще недавно сидел Костя, и долго смотрела в стену.
Костя пришел с работы, увидел пустую спальню, увидел, что нет коляски в коридоре, нет детских бутылочек на сушке. Спросил только:
— Уехала?
— Уехала, — кивнула Наталья Михайловна.
Костя кивнул, прошел в спальню, закрыл дверь. Наталья Михайловна слышала, как он ходит там, как открывает шкаф, что-то перекладывает. Потом стало тихо.
Она встала, подошла к окну. За окном смеркалось, зажигались фонари, и их желтый свет падал на мокрый асфальт. Пошел дождь.
— Господи, — прошептала Наталья Михайловна, и слезы снова потекли по ее щекам. — Господи, ну что же это такое? За что? Почему им, молодым, не живется?
Ответа не было. Только дождь барабанил по подоконнику, да где-то за стеной всхлипывал Костя, сжимая в руках детскую распашонку, забытую Оксаной в спешке.
